Двойная старуха стр. 74
обломал маленькие изящные рожки о твердое, наткнувшееся на него по пути тело векового дуба и едва-едва приходил в себя теперь, забравшись на дикий, безвестный, окоченелый север.
Фавн был безграмотен и не читал Геродота, иначе он знал бы, какой ужас обитает в этом зябком, повитом нечистыми испарениями краю.
Вдруг он остановился и протянул вперед руки, точно защищаясь.
Прямо навстречу ему ползла, переваливаясь и хрипя от насморка и бронхита, русалка. Она на его глазах выползла из вонючей зацветшей воды.
— Кто ты?.. Неужели здешняя наяда?
Он вспомнил своих волооких, певучих и стройных подруг в прозрачных пучинах Кефиссии, их ночные пляски на лунных полянах…
— Какая ты… некрасивая… грязная… Отчего у тебя такие короткие и кривые ноги?
— Дурак! Я в нашем омуте краше всех. По мне все хромые черта с ума сходят.
Фавн проголодался…
— Где бы тут поесть?
— Вот, сколько хочешь дождевых червей… мухоморов… Жри… мы живем богато!
Посмотрел… поморщился.
— Нет ли винограда?.. Или хоть лесных орехов?
— Чего?.. Мы про такое не слыхивали! Сосновых шишек уродилось до пропасти… А там дальше, на опушке, лежит лопнувшая кобыла. Пухла, пухла и треснула. Наше воронье вот как радовалось. Хвалило: «Вкусно!» На всю эту трущобу каркало… Я бы тебя рыбой угостила. Вон она вся брюхом вверх плывет. Болеет и колеет, родимая. Хочешь, — мне не жаль. А то лучше ступай к кобыле, пока волки не набежали.
Фавн вдруг почувствовал усталость и сел.
Вокруг заплясали вшивые бесенята, до крови расчесывая лохматые копыта. Выглянул из дупла и загоготал над ним старый леший, хрюкали и тыкались в него мокрыми слюнявыми рылами оборотни, ползли сучками и задоринками насмешливые кикиморы. Вверху остановилась над ним в своем колете кувыркавшаяся ведьма и от удивления сделала то, что даже и у гипербореев считалось неприличием. Слаба была на это старуха!
А Фавн.
Он зажмурился… застыл…
Хоть минуту покоя.
Куда забежал!
Как выбраться отсюда? Где его лазурное море и золотые отмели Фалер? Где лавровые рощи с ароматными кистями розовых цветов? Где элевзинские розы и лилии счастливого Коринфа, пение пастухов на Ликабете и веселая пляска беспечных сатиров? Где румяные, золотоволосые вакханки, на жарких плечах которых так прекрасны тигровые шкуры? Еще недавно он, шаля и играя, срывал с них виноградные венки. Нагоняя в таинственном сумраке священных рощ, любовался их гибкими и стройными торсами. И это небо безоблачное, чистое с белыми голубями — любимицами Киприды? Дивные мраморы белоколонных храмов, сверкавшие ему издали сквозь кипарисы и кедры?…
Бедный Фавн заплакал…
И вся эта гиперборейская дебрь захохотала над ним. Визгливо смеялись русалки в омуте, швыряя в него раками. Падали на тощие животишки и дрыгали от восторга кривыми сбитыми копытцами бесенята. Гудел, как громадный шмель, леший и даже простой и глупый черт, ковыряя в носу, издевался над ним в ржавом болоте.
Одна ведьма не смеялась.
Медленно спланировала на своем помеле… Подошла — критически оглядела Фавна.
— Ничего… Молодой… Сойдет.
И предложила ему свою любовь.
С ужасом отшатнулся от нее Фавн, кинулся в самую трущобу и, наткнувшись там на драное лыко… повесился.
Алексей Толстой
САТИР
IВ сентябре, среди ясного бабьего лета, нагнало вдруг туману на Петербург.
Двинулся туман от Гавани, перевалил через крыши и пополз по улицам, где