Если б не было тебя стр. 118
пока нет.
– Дай, что есть!
Медсестра удобнее перехватила второго ребенка и вышла из палаты, ухнув на прощание дверью.
Сверток лежал поперек кровати и не подавал никаких признаков жизни, а сама она не знала, как к нему подступиться. Измучившись сомнениями, Маша прилегла на свободный край и решила не трогать, пока ребенок не проснется сам.
Прошло двадцать минут. Маша начала нервничать, ей вдруг показалось, что младенец не дышит. Она поднесла согнутый в суставе мизинец к крошечному носику и ощутила слабое, едва заметное движение теплого воздуха. Девочка тоже почувствовал прикосновение мамы и начала двигать ртом, поворачивая головку из стороны в сторону, словно чего-то ища. Потом наткнулась губами на все еще поднесенный мизинец и, с силой захватив его деснами и губами, стала сосать. Маша охнула от неожиданности: хватка у грудничка оказалась решительной.
Дверь палаты снова раскрылась, и в бетонную камеру вкатили бокс.
– Ну вот, теперь можете совсем не расставаться, – довольным басом пропела все та же медсестра, плотоядно скалясь.
Замечательные по своей идее палаты «матери и дитя» очень ей нравились: заботы о детях с первого дня полностью ложились на плечи мамаш. Можно забыть и о младенцах, и о родильницах.
– Когда покормишь, положишь ребенка сюда. Под головку – скрученную жгутом и свернутую в кольцо пеленку, – она показала, как смастерить «подушку» для младенца.
– Зачем?
– Чтобы шейка не деформировалась.
– А… – только начала Маша, пытаясь спросить, что еще нужно делать с девочкой, но медсестра не стала слушать. Торопливо прижала указательный палец к губам.
– Давайте, кормите. – И, неуклюже поднявшись на цыпочки, с грохотом вывалилась за дверь.
Маша открыла грудь и придвинулась ближе к ребенку. Девочка моментально впилась в добычу, сжав ее деснами так крепко, что у матери брызнули слезы из глаз. Она попыталась освободиться, но ребенок скорчил угрожающую гримасу и обиженно запищал. Пришлось отказаться от этой идеи.
Младенец сосал. Время шло. Боль в груди усиливалась. Судя по несчастному выражению лица
девочки, работала она вхолостую: не было у Маши и намека на молоко.
Дверь в палату снова открылась.
– В процедурную, на перевязку! – послышался раскатистый крик.
Обладательница голоса тут же скрылась, а звучное эхо прогромыхало вместе с грузными шагами дальше по коридору.
– В процедурную, на перевязку!
Маша с трудом выдрала грудь из цепких десен и растерла посиневший сосок. Ребенок сморщил личико, захныкал и, пока мать сползала с кровати, залился истерическим плачем.
– Мамаша, вы что тут, глухая? На перевязку! – вернулся во вновь распахнувшуюся дверь неврастенический крик.
Маша запахнула халат и, сходя с ума от пронзительного тонкого плача, положила девочку в бокс. Вышла в коридор, сгибаясь от боли, двинулась вперед – на поиски процедурного кабинета. Нашелся он в самом конце больничного туннеля. Маша пристроилась в хвост длинной очереди, состоявшей из ссутулившихся, переломленных пополам женщин с сине-серыми лицами. Никто здесь не улыбался, не пытался шутить. Только у самых дверей шептались две взлохмаченные тетушки средних лет, наперебой пересказывая друг другу подробности недавних родов. Маша заткнула уши.
Когда очередь дошла до нее, она тихонько проскользнула внутрь кабинета, робко шепнула «здрасьте» и легла в кресло. «Перевязкой» здесь называли обработку швов, которые от этой процедуры только сильнее исходили сукровицей и болели.
– Скажите, – Маша изо всех сил терпела, впиваясь ногтями