Если б не было тебя стр. 251
и везут.
– Да ведь я чисто по-человечески, милочка! Не обижайтесь.
– По-человечески я с вами, Иван Семенович, полностью согласна! Петр Егорович даже сам попрощаться летом к нам заходил. Конфеты принес в подарок, шампанское. Такой замечательный человек!
– И что же, не поинтересовались у него, куда едет?!
– Как на беду, наши все, старенькие, были в отпусках. Одна практикантка Леночка на приеме сидела. Он ей оставил и телефон, и адрес вместе с подарком.
– А она?!
– А она вино и конфеты сохранила, хотела приятное нам сделать. А записку куда-то дела.
– Вот надо же! Лучше б наоборот.
– Не говорите, – женщина махнула рукой, – но Леночка, когда поняла, в чем дело, так переживала, так расстраивалась, что на нее саму было больно смотреть. Теперь что поделаешь? Новых родителей будем искать.
– Вы же сами знаете, – Иван Семенович обреченно вздохнул, – у нас людям самим часто жить не на что. Какие приемные дети? Мало кто на такое решится.
– Но ведь есть же и богачи! Вон, вчера в газетах писали, этот, наш…
– Такие о чужих бедах думать не будут. – Иван Семенович перебил, не желая направлять разговор в неприятное русло. – Их другие вещи интересуют. Не будем об этом.
Аннушка проснулась, только когда ее начал осматривать врач. Испугалась, не поняла, где очутилась, и залилась горькими слезами. Кое-как ее успокоили: сам Иван Семенович добрых двадцать минут погремушками над девочкой бренчал. Потом ее умыли, подмыли, переодели и понесли. В младшей группе, куда малышку определили после оформления, по стеночке стояло штук двадцать деревянных кроваток. В каждой из них копошился ребенок. Аннушка удивленно замерла на руках врача: никогда не видела так много детей сразу. В больнице в каждой палате было максимум по шесть человек, да и по возрасту ребята были разными. А тут как на подбор: все до года. Кто-то лежал безмолвно, уткнувшись лбом в решетку кровати, только изредка вздрагивая всем телом. Кто-то крутился с боку на бок, чтобы
хоть чем-то себя занять. Кто-то плакал, безнадежно, протяжно. Кто-то стоял на четвереньках, раскачиваясь взад-вперед и подпевая себе «а-а-а-а», «а-а-а-а». И от этого заунывного пения становилось тоскливо и страшно.
Аннушку определили в свободную кроватку у окна. Рядом пустовала еще одна деревянная клетка. Все остальные места были заняты. По комнате, ворча себе под нос, ходила старая нянька. Она не успевала стаскивать со своих подопечных мокрые ползунки и надевать сухие штанишки. Стоило ей обойти всех по кругу, как оказывалось, что кто-то из группы успел уже снова напрудить. Распухшие от нагрузки ноги болели, думать старушка могла только об одном: как бы поскорее сесть и скинуть тапки, вытянуть натруженные ступни.
– Чего они ерунду всякую привозят? – снова забормотала старушка, дождавшись, когда врач положит Аннушку в кроватку и выйдет за дверь. – На кой черт полугодовалым карапузам книжки-тетрадки? Вчера вона от мэра-хера опять две коробки макулатуры приволокли. Помощь гуманитарная, чтоб им всем пусто было. Ты нам дай чего на пользу! Подгузников закупи. Пеленок одноразовых побольше.
Кто-то из детей громко вскрикнул: так, словно внезапно проснулся от привидевшегося кошмара.
– Вот именно! – пожилая женщина согласилась. – Дитя несмышленое и то понимает: так жить нельзя. А то в начале месяца по реестру пять пачек памперсов закупят на всю группу. Вроде как на месяц.