Если б не было тебя стр. 36
классике. И все равно того, что процветает сейчас, мнения «ребенок – это обуза», не было.
Перекошенное лицо Олега возникло перед внутренним взором. «Больше никаких детей», – снова прошипел он.
– То есть элементарный эгоизм?
– Да. И это началось не в 90-е годы, а в 60-е. Тогда произошла утрата базового общественного института – семьи. Посмотрите сами. У нас очень часто, даже в рекламе, семья – это мама, папа и ребенок. Или даже мама и ребенок. Но это вообще не семья! Нельзя давать таких ориентиров! Но такого, чтобы было два ребенка и родители, я вообще в рекламе не помню. А три – то, что нужно для того, чтобы население воспроизводилось, – этого нет вообще.
– Близкие родственники усыновителей часто задают вопросы: «почему не своих?», «какие там будут гены?», «высока ли опасность наследственных болезней?». Каким образом вы всех переубеждали?
– А я широкую дискуссию на эту тему не проводил. Это мое решение. С родителями советовался, но разрешения не спрашивал. У каждого своя жизнь.
Маша впервые не без удовольствия вспомнила о разговоре с собственной матерью. Та, узнав о планах дочери, не просто расстроилась, разозлилась: «Нечего дурью маяться!». И Молчанова, поняв, что здесь поддержки ей не найти, торопливо ответила: «Это моя жизнь, и я сделаю так, как считаю нужным».
– Мама, конечно, боялась, что это будет тяжело, – Роман объяснял Маше чувства родителей, – справимся ли мы? Но вопроса о том, что это за гены, у нас не было. Я лично считаю, что достаточно многое можно сделать воспитанием. Есть, конечно, гены, ими многое заложено, но если в результате получается «человек асоциальный» – это вопрос воспитания. И когда мне говорят, что в нем заложен преступник, для меня это полная чушь. Может быть заложен темперамент, характер, но не стремление убивать. Я воспринимаю так: мои дети – это те, кто разделяет мои ценности и кто следует за мной.
Глаза Маши заблестели. И сама она то же самое твердила всем: Олегу, маме, друзьям. Но до этого момента не было у нее никаких доказательств, только догадки. А теперь появился опыт человека, который прошел через усыновление почти двадцать раз. Он не мог явиться случайно, кто-то свыше сжалился над ней наконец, показал путь и решение. Молчанова почувствовала, как радость побежала по телу, мешаясь с кровью. Словно солнце потоком обрушилось на нее.
Она вдруг ясно увидела перед собой серьезного малыша, который сидел в высокой траве и робко протягивал к ней крошечные ручки. Он не улыбался, смотрел печально, неуверенно, а в синих раскосых глазах, широко посаженных на худеньком личике, читалась надежда…
– Мария? – Роман окликнул ее.
– Простите. – Молчанова, улыбаясь как сумасшедшая, брякнула первое, что в голову взбрело: – А ваши дети ходят и в школу, и в детский сад?
– Мы стараемся, чтобы у детей была максимальная социализация, чтобы они открыто общались с миром, сталкивались с проблемами, которые в нем существуют. – Бросив на Машу быстрый взгляд и рассудив, что нового вопроса от журналистки не дождаться, Роман Иванович и ее работу взял на себя. – Каждый ребенок индивидуален, у него свои интересы, свои особенности, и он их по-разному проявляет. Мы стараемся детей не баловать. С возрастом круг их обязанностей возрастает. Я вообще слабо представляю себе воспитание, когда пытаешься