Европейцы стр. 6
они богаты? — спросил как бы между прочим Феликс.
Баронесса медленно повернулась и в упор на него взглянула.
— Господи боже мой! — пробормотала она. — Ты и скажешь!
— Конечно, куда приятнее, если окажется, что они богаты, — продолжал Феликс.
— Неужели ты думаешь, я приехала бы сюда, если бы не знала, что они богаты?
Молодой человек ответил ясным сияющим взглядом на весьма грозный взгляд сестры.
— Да, было бы куда приятнее, — повторил он.
— Это все, чего я от них жду, — заявила баронесса. — Я не надеюсь, что они будут умны, или — на первых порах — сердечны, или изысканны, или интересны. Но богаты они быть должны, на иное я не согласна.
Откинув на спинку дивана голову, Феликс смотрел на кусочек неба, которому окно служило овальной рамой. Снег уже почти не шел; и небо как будто начало проясняться.
— Надеюсь, что они богаты, — сказал он наконец, — и влиятельны, и умны, и сердечны, и изысканны, и во всех отношениях восхитительны! Tu vas voir. — Он нагнулся и поцеловал сестру. — Смотри! — продолжал он. — Небо на глазах становится золотым, это добрый знак, день будет чудесный.
И в самом деле, за какие-нибудь пять минут погода резко переменилась. Солнце, прорвавшись сквозь снежные тучи, ринулось к баронессе в комнату.
— Bonté divine, — воскликнула она, — ну и климат!
— Давай выйдем и оглядимся, — предложил Феликс.
Вскоре они вышли из подъезда гостиницы. Воздух потеплел, прояснело; солнце осушило тротуары. Они шли, не выбирая улиц, наугад, рассматривали людей и дома, лавки и экипажи, сияющую голубизну неба и слякотные перекрестки, спешащих куда-то мужчин и прогуливающихся не спеша молоденьких девушек, омытый красный кирпич домов и блестящую зеленую листву — это удивительное смешение нарядности и убожества. День с каждым часом делался более вешним, даже на этих шумных городских улицах ощутим был запах земли и деревьев в цвету. Феликсу все казалось необыкновенно забавным. Он назвал эту страну уморительной и теперь, на что бы он ни
смотрел, в нем все возбуждало смех. Американская цивилизация предстала перед ним точно сотканной из отменных шуток. Шутки были, вне всякого сомнения, великолепны, молодой человек развлекался весело и благожелательно. У него был дар видеть все, как принято говорить, глазом художника, и интерес, который пробудили в нем при первом знакомстве демократические обычаи, был сродни тому, с каким он наблюдал бы действия юного жизнерадостного существа, блистающего ярким румянцем. Одним словом, интерес был лестным и нескрываемым, и Феликс в эту минуту очень напоминал несломленного духом молодого изгнанника, возвратившегося в страну своего детства. Он смотрел, не отрываясь, на темно-голубое небо, на искрящийся солнцем воздух, на множество разбросанных повсюду красочных пятен.
— Comme c'est bariolé, eh? — проговорил он, обращаясь к сестре на том иностранном языке, к которому по какой-то таинственной причине они время от времени прибегали.
— Да, bariolé, ничего не скажешь, — ответила баронесса. — Мне эти краски не нравятся. Они режут глаз.
— Это еще раз подтверждает, что крайности сходятся, — откликнулся молодой человек. — Можно подумать, что судьба привела нас не на запад, а на восток. Только в Каире небо удостаивает таким прикосновением кровли домов; а эти красные и синие вывески, налепленные решительно повсюду, напоминают мне какие-то архитектурные украшения у магометан.
— Молодые женщины здесь никак не магометанки, — проговорила его