Европейцы стр. 5
бранишь, не упрекаешь меня? — спросила она. — Мне было бы легче. Почему ты не говоришь, что ненавидишь меня за то, что я тебя сюда притащила?
— Потому что ты мне не поверишь. Я обожаю тебя, моя дорогая сестра, счастлив, что я здесь, и полон самых радужных надежд.
— Не понимаю, какое безумие овладело тогда мной. Я просто потеряла голову, — добавила она.
Молодой человек продолжал рисовать.
— Это, несомненно, чрезвычайно любопытная, чрезвычайно интересная страна. И раз уж мы оказались здесь, я намерен этим насладиться.
Его собеседница отошла от него в нетерпении, но вскоре приблизилась снова.
— Бодрый дух, конечно, прекрасное свойство, — сказала она, — но нельзя же
впадать в крайность; и потом, я не вижу, какой тебе прок от этого твоего бодрого духа?
Молодой человек смотрел на нее, приподняв брови, улыбаясь, постукивая карандашом по кончику своего красивого носа.
— Он сделал меня счастливым.
— Только и всего; и ни капли более. Ты прожил жизнь, благодаря судьбу за такие мелкие дары, что она ни разу не удосужилась ради тебя затрудниться.
— По-моему, один раз она все же ради меня затруднилась — подарила мне восхитительную сестру.
— Когда ты станешь серьезным, Феликс? Ты забыл, что я тебя на несколько лет старше.
— Стало быть, восхитительную сестру в летах, — подхватил он, рассмеявшись. — Я полагал, что серьезность мы оставили в Европе.
— Хочу надеяться, что здесь ты ее наконец обретешь. Тебе ведь уже под тридцать, а ты всего лишь корреспондент какого-то иллюстрированного журнала, никому не ведомый художник без гроша за душой, богема.
— Никому не ведомый — что ж, согласен, если тебе так угодно, но не очень-то я богема, на этот счет ты заблуждаешься. И почему же без гроша за душой, когда в кармане у меня сто фунтов! И мне заказано еще пятьдесят рисунков, и я намерен написать портреты всех наших кузенов и кузин и всех их кузенов и кузин — по сто долларов с головы.
— Ты совсем не честолюбив, — проговорила Евгения.
— Зато про вас, моя дорогая баронесса, этого никак не скажешь, — ответил молодой человек.
Баронесса с минуту молчала, глядя в окно на видневшееся сквозь мутную пелену снега кладбище, на тряскую конку.
— Да, я честолюбива, — вымолвила она наконец, — и вот куда меня завело мое честолюбие — в это ужасное место!
Окинув взглядом комнату, где все было так грубо обнажено — занавески на кровати и на окнах отсутствовали, — и горестно вздохнув, она воскликнула: «Бедное оскандалившееся честолюбие!», после чего бросилась на стоявший тут же, у стола, диван, и прикрыла лицо руками.
Брат ее продолжал рисовать — быстро, уверенно; вскоре он подсел к сестре на диван и показал ей свой рисунок.
— Ты не считаешь, что для никому не ведомого художника это не так уж плохо? — спросил он. — Я шутя заработал еще пятьдесят франков.
Евгения взглянула на положенную ей на колени маленькую пастель.
— Да, это очень талантливо, — ответила она и почти без паузы спросила: — Как ты думаешь, и наши кузины это проделывают?
— Что именно?
— Карабкаются в эти штуки и выглядят при этом вот так.
Феликс ответил не сразу.
— Право, не знаю. Любопытно будет это выяснить.
— Наверное, когда люди богаты, они себе этого не позволяют, — заявила баронесса.
— А ты вполне уверена, что