Библиотека

Федор Толстой Американец стр. 26

Размер шрифта
-
+
Тема

об этом: «Полинька сердечно тебя благодарит за обещание написать ей что-нибудь, но она тоскует по своем альбо-мишке». Вяземский долго держал у себя альбом и наконец 30 августа написал довольно длинное стихотворение, посвященное Полиньке. В этом стихотворении, между прочим, находятся следующие красивые стихи:

Жизнь наша — повесть иль роман;

Он пишется слепой судьбою

По фельетонному покрою,

И плана нет, и есть ли план,

Не спрашивай… Урок назначен,

Концы с концами должно свесть,

И до конца роман прочесть,

Будь он хорош иль неудачен.

Иной роман, иная быль,

Такой сумбур, такая гиль,

Что не доищешься в нем смысла.

Все пошло, криво, без души

—

Страницы, дни, пустые числа,

И под итогом нуль пиши.

Не намекал ли Вяземский этими стихами на жизнь Федора Ивановича?

-----

В <<Былом и думах» Герцен вспоминает об Американце Толстом по поводу одного «повесы в дурном роде» — князя Долгорукова, сосланного за свои проказы в Пермь, а оттуда высланного в Верхотурье; этот Долгоруков перед высылкою угостил пермских чиновников паштетом из своей датской собаки.

«Удушливая пустота и немота русской жизни, — пишет Герцен — странным образом соединенная с живостью и даже бурностью характера, особенно развивает в нас разные юродства.

В петушьем крике Суворова, как в собачьем паштете Долгорукова, в диких выходках Измайлова, в полудобровольном безумии Мамонова и буйных преступлениях Толстого-Американца я слышу родственную ноту, знакомую нам всем, но которая у нас ослаблена образованием или направлена на что-нибудь другое.

Я лично знал Толстого и именно в ту эпоху (в 1838 году), когда он лишился своей дочери Сарры, необыкновенной девушки, с высоким поэтическим даром. Один взгляд на наружность старика, на его лоб, покрытый седыми кудрями, на его сверкающие глаза и атлетическое тело, показывал, сколько энергии и силы было ему дано от природы. Он развил одни только буйные страсти, одни дурные наклонности, и это не удивительно; всему порочному позволяют у нас развиваться долгое время беспрепятственно, а за страсти человеческие посылают в гарнизон или в Сибирь при первом шаге. Он буйствовал, дрался, обыгрывал, уродовал людей, разорял семейства лет 20 сряду, пока наконец не был сослан в Сибирь, откуда «вернулся алеутом», как говорит Грибоедов, — то есть пробрался через Камчатку в Америку и оттуда выпросил дозволение возвратиться в Россию. Александр его простил, и он на Другой день после приезда продолжал прежнюю жизнь. Женатый на цыганке, известной своим голосом и принадлежавшей московскому табору, он превратил дом свой в игорный, проводил все время в оргиях, все ночи за картами, и дикие сцены алчности и пьянства совершались возле колыбели маленькой Сарры. Говорят, что он раз, в доказательство меткости своего глаза, велел жене стать на стол и прострелил ей каблук башмака.

Последняя его проделка чуть было снова не свела его в Сибирь. Он был давно сердит на какого-то мещанина, поймал его как-то у себя в доме, связал по рукам и ногам и вырвал у него зуб. Мещанин подал просьбу. Толстой задарил полицейских, задарил суд, и мещанина посадили в острог за ложный извет. В то время один известный русский литератор Н. Ф. Павлов служил в тюремном комитете. Мещанин рассказал ему дело, неопытный чиновник поднял его. Толстой струхнул не на шутку, дело клонилось, явным

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.