Фильмы-сказки стр. 92
товары распроданы, все трюмы доверху загружены заморским ценным грузом, гостинцы все закуплены.
— Не все… Цветочек аленький остался! — усмехнулся в черную бороду кормчий, а Кондрат, ничего не добившись, вздохнул и ушел…
А тут буря подкралась, загудела, завыла…
— Становись! Убирай паруса! Не робей! — громко крикнул Степан Емельяныч. И вдруг упала на корму тяжелая волна, с шипеньем раскатилась, зашумела и смыла в океан отважного кормчего.
Качнулись мачты. Тут бы всем конец, но, к счастью, подоспел Кондрат и, ухватясь за румпель, выправил ход корабля.
— Эй, Степан! Степанушка! Степан свет Емельяны-ыч! — в горе и тоске звала дружина. Все напрасно…
Грохотали волны. Буря понемногу утихала.
На востоке алым цветом загоралась тихая заря.
Заря-заряница, красная девица, — поднималась зоренька из волн Mopi ских, пролетала зорюшка над морем-океаном, а за зорькой вслед, гляди, и солнце засияло.
Средь волн морских лежит неведомый зеленый остров. Шелестят на нем душистые дубравы, вокруг, насколь хватает глаз, сверкает синевой и золотом бескрайний океан. Улыбается, мурлычет, нежится под солнцем, будто и не он рычал и бушевал сегодня ночью, будто и не он с размаху вышвырнул Степана из пучин своих холодных на золотой песок…
Лежит Степан на берегу, пригрело его солнышко живительным огнем, и хоть давно очнулся кормчий, а шевельнуться не решается, — лежит и смотрит в небо, поверить своему спасению не может.
— Ах, славно! Ах, тепло! Ах, небо голубое, солнце ясное! Ну, ладно — жив, а что же дальше?
Вскочил он на ноги, чихнул и пожелал себе здоровья. Огляделся и зажмурился от удовольствия — перед ним зеленые холмы, чудесные дубравы, рощи, убегает вверх тропинка неширокая. А уж такая тишина да благодать, что даже слышно, как комар пищит.
— Эге, да где ж я очутился? — вслух промолвил кормчий. — Где ж кораблик мой, дружина моя? Однако буря улеглась и ветер добрый. И надо быть, найдут меня. Вернутся.
Вышел на тропинку, обернулся к лесу, закричал:
— Э-гей! Э-ге-ге-гей!
— Ге-ге-гей! — ответило эхо.
Подождал Степан — все тихо. Поднялся на горку — с горки-то виднее — и опечалился: нет в просторах океанских милых его сердцу парусов, — зыбь одна, сверканье поднебесное.
— А вот и полдень близко, пора бы и обедать, — грустно усмехнулся кормчий. — Мастерица дочка Настенька обедом угостить, и особливо хороши бывали щи, да пироги с грибами, да гуси жареные с яблоками!
Не успел подумать — смотрит, а под дубом стол стоит накрытый: тут и щи, и пироги с грибами, и поросята, гуси, тут и квас, и мед, и чарочка заветная.
— Ну дела-а! — сказал Степан. — Да расскажи мне кто-нибудь другой такую сказку, ни за что бы не поверил!
Но голод — не тетка. Сел Степан к столу, и вмиг придвинулась к нему тарелка золотая, ложки в нетерпении запрыгали, и заработали ножи: вот, мол, пирожка отведайте, гуська, а может, поросеночка? Глянул кормчий на кувшин, а тот того и ждал: поднялся в воздух и наполнил чарочку густым вином. Тут и гусли-самогуды где-то заиграли!
Хорошо на вольном воздухе!
Кушает Степан, похваливать не успевает.
— Вот это щи — так щи! Ай пироги! Ах гуси хороши! Еще бы чарочку! Благодарю покорно! — А после встал и, чару высоко поднявши, здравицу старинную провозгласил: — Хозяину гостеприимному за хлеб, за соль спасибо!