Гибель Осипа Мандельштама стр. 61
благосклонна к нему, но потом, в Старом Крыму, просила друзей: «Пожалуйста, не оставляйте нас вдвоем». Майя Кудашева (и всего-то один вполне невинный вечер: его каприз, ее каприз), собираясь туда же, в Коктебель, писала Максу Волошину: «Пра (мать Волошина.— Авт.) попроси Мандельштама выставить с низа, а то он не съедет оттуда, а я его не хочу». Ольга Ваксель: Осип «мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта. …Вернее, он был поэтом и в жизни, но большим неудачником».
Не знаю, что для поэта опаснее — нерастраченное чувство, скапливающееся как гремучая смесь, или напрасная трата его без взаимности.
Не следовало бы вслед за многими вторгаться в запретный личный мир, пусть даже и для сочувствия, если бы не волшебные, на весь мир, строки в эпилоге этих встреч. «Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне…»— Саломее Андрониковой. «За то, что я руки твои не сумел удержать…»— актрисе Александрийского театра Ольге Арбениной. «Мастерица виноватых взоров…»— Марии Сергеевне Петровых, это посвящение — след бурной, короткой и безответной влюбленности — Ахматова назвала лучшим любовным стихотворением XX века.
Ты, Мария,— гибнущим подмога.Надо смерть предупредить, уснуть.Я стою у твердого порога —Уходи, уйди, еще побудь!..Престранный был человек Осип Эмильевич. Рожден, чтобы страдать и чахнуть. В неотвратимые минуты цеплялся за жизнь, а в бестревожные — примеривал для себя могилу.
Город Александров, 1916 год. Лето. Мандельштам в гостях у Цветаевой. Точка притяжения — кладбище.
Марина:
— Хорошо лежать!
Он:
— Совсем не хорошо: вы будете лежать, а по вас ходить.
— А при жизни — не ходили?
— Метафора! я о ногах, даже сапогах говорю.
— Да не по вас же! Вы будете — душа.
— Этого-то и боюсь! <…>
— Чего же вы хотите? Жить вечно? Даже без надежды на конец?
— Ах, я не знаю! Знаю только, что мне страшно <…>.
«За чаем Мандельштам оттаивал.
— Может быть, это совсем уже не так страшно? Может быть, если каждый день ходить — привыкнешь? Но лучше завтра туда не пойдем…
Но завтра неотвратимо шли опять» (М. Цветаева. «История одного посвящения»).
«Уехал внезапно — сорвался:
— В Крым. Необходимо сегодня же. <…> Я-я-я — здесь больше не могу.
А на вокзале:
— Марина Ивановна! Я, может быть, глупость делаю, что уезжаю? <…> Я, наверное, глупость делаю!
Не веря воскресенья чуду,На кладбище гуляли мы.— Ты знаешь, мне земля повсюдуНапоминает те холмы.………………………………………Нам остается только имя:Чудесный звук, на долгий срок.Прими ж ладонями моимиПересыпаемый песок.Песок — коктебельские радужные камушки. Марина — Волошину:
— Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень.
— Марина! <…> влюбленные, как тебе, может быть, уже известно,— глупеют. И когда тот, кого ты полюбишь, принесет тебе <…> булыжник, ты совершенно искренне поверишь, что это твой любимый камень!»
* * *«На кладбище гуляли мы»… Бесхозную смерть лагерный врач оформит фальшивой справкой о пребывании покойного в больнице, а начальник лагеря попросит оказавшегося поблизости заключенного:
— Отнеси-ка жмурика.
Заключенный — ленинградец Дмитрий Михайлович Маторин и по сей день жив-здоров. Все помнит:
— Я узнал его — Мандельштам!.. Руки были вытянуты вдоль тела,