Гибель Осипа Мандельштама стр. 89
Был бы дождь — еще хуже, лежали бы, как волки. Никакой хорошей погоды для них не существовало.
Города в средней России рядом, и в первые ночи эшелон часто останавливался, охрана простукивала снизу полы колотушками, нет ли надреза. Становилось свежо, но никто не мерз, хотя зарешеченные окна не были застеклены. Днем же, в тупике, перегретая железная крыша с избытком отдавала тепло.
Шумно откатывали дверь на шарнирах — приносили хлеб и воду. Кипятка не было на всем пути. В обед походная кухня подвозила баланду и кашу-сечку, к вечеру — снова баланду. Параша стояла возле дверей. Люди слабели и на оправку ходили раз в два-три дня, снова, как в тюрьме,— на виду, а теперь и на ходу, в тряске и грохоте пути — стыдно и унизительно. Теперь уже меньше было шуток и издевок, больше крика, конвойный бросал тряпку, чтобы неряшливые убирали за собой.
Та же тюрьма, только менялась декорация за окном. Днем никто не спал, и на вторые нары, к окошкам — в сторону на юг — пускали всех. В тупиках сходились и молча расходились вдоль вагонов конвойные — молодые ребята в новых шинелях. Проходили рабочие-путейцы с ломами и кирками, женщины в фартуках. Из окошек вполголоса неслось: где мы, где? Рабочие пытались вступить в разговор: откуда? Куда? Конвоир снимал с плеча винтовку: «Не разговаривать!» Рабочий вынимал пачку сигарет, просил конвойного: «Передай, люди просят». Щелкал затвор: «Уходи!» Поблизости всегда был какой-нибудь железнодорожный поселок, протекало мимо, не касаясь, чужое вольное житье-бытье, доносились его отголоски — обрывки разговоров, смех, частушки, песни, грустные и блатные.
Птицы — вот кто верно сопровождал их на всем пути. Утром, на запасных путях, в тишине, щебетание птиц звучало громко и чисто. Они были где-то рядом, вокруг — на шпалах, на крыше вагона. В такие минуты люди забывали, что едут не домой, выщипывали драгоценные пайки и бросали крошки птицам, чтобы увидеть их, но слетались только голуби.
Еще сопровождали их, так же верно, повсюду портреты Сталина, на всех пристанционных постройках.
Так они ехали, по обе стороны гибельной колеи отгораживала их от остального мира, от остающейся, уходящей из-под ног земли «полоса отчуждения». Обычные железнодорожные технические нормы с названием как раз для этапа.
Чем дальше углублялись на восток, тем длиннее становились перегоны, длиннее делались ночи и короче, осеннее — дни. Там, где пошли степи, болота, тайга, ехали уже и днем. Днем миновали огромную и ровную, как стол, Барабинскую степь — ни деревца, ни строения. Заправочные колонки были только в больших, редких теперь, городах, резко сократилась вода, всех стала мучить жажда.
Где-то после Вятки по утрам стал появляться иней — на траве, на крышах железнодорожных будок. За Уралом заметно похолодало, а после Красноярска начались заморозки. Съежишься, друг к другу прижмешься — жить можно.
Вот когда Осипу Эмильевичу впервые по-настоящему пригодилось желтое кожаное пальто — подарок Эренбурга.
* * *Наверное, не один раз за долгий этот путь, более месяца, вспоминал он первый свой арест, приговор и первую ссылку. В полной уверенности, что его расстреляют, в ожидании расстрела («Ведь у нас это случается и по меньшим поводам…») он вдруг получает милость — в Чердынь они едут с Наденькой. Бесплатный