Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 88

Размер шрифта
-
+
Тема

канал)… В нескон­чаемой очереди ожидал своей участи Осип Эмильевич и в ожидании этом провел в Бутырках более месяца.

Бутырки — не Лубянка. Там он был под­следственный, здесь — осужденный, там — еще невиновный, здесь — враг. Там в одно-двух­местной камере была у него постель, висели на дверях правила внутреннего содержания: за­прещается, предоставляется, имеет право. За­варной чай утром и вечером даже имел запах. Каши и супы — сносные для неработающего. Вполне добротный туалет в углу — закрывался. Выдавали туалетную бумагу. В Бутырках же, в общей переполненной камере, сидело человек триста. Нар было немного, и на них распола­гались те, кто выходил из камеры смертников, остальные тесно, спиной друг к другу, сидели на каменном полу. Новички — у параши, круг­лой высокой бочки ведер на 40. Уводили — приводили, очередь передвигалась, но щуплого, беззащитного поэта вполне могли держать у параши сколько угодно. Старались ходить на оправку ночью, но прихватывало и среди дня, устраивались у всех на виду под улюлюканье и ржание камеры.

Все же от тюрьмы в зону переход был, можно сказать, постепенным, поэтому сердце не остановилось до срока.

«Он (Мандельштам.— Авт.) совсем седой, страдает сердцем <…>. Ходить не может — боит­ся припадка, не отпускает от себя ни на шаг жену, говорит сбивчиво» (из дневника Ю. Слезкина).

«Осип плохо дышал, ловил воздух губами» (Анна Ахматова).

Таким запомнили его современники перед вторым арестом, таким, если не хуже, погру­жали его в эшелон.

Лев Гумилев незадолго до своей смерти ус­пел рассказать мне, как несколько месяцев жил в Москве у Мандельштама:

— Это был безумно не приспособленный к жизни человек. Он не знал, как пройти по Москве,— куда ехать, куда идти, путался в трамваях даже возле дома.

Слепой, безрукий, он отбыл в неизвестность, в бесконечность, ни с кем не простившись, даже с Наденькой. Не вернув частные мелкие долги и не получив единственный долг — от государ­ства: право жить по своему странному недора­зумению и писать возложенное на него Богом. Смерть еще подождет почти четыре месяца, но для всех он уже как бы растворился, растаял и стал воспоминанием — добрым, дурным, печальным.

* * *

Товарный состав был подан на задворки Северного вокзала. Заключенных доставили из тюрьмы утром, прогнали через баню — санитар­ный пост был здесь же, в тупике,— загрузили в вагоны и наглухо закрыли дверь. Сплошные нары тянулись в два этажа, во всю длину ваго­на. Стриженый народ, легко одетый, ни шапок, ни валенок (схвачены были в конце весны, ле­том), занимал места на неструганых досках. Все — по 58-й статье. Легкие пальто, шляпы, свитеры, костюмы — некоторые были одеты да­же красиво, но в потертом, помятом, несвежем.

Уже стемнело, и была тишина, когда состав тронулся. Так и двигались, крадучись,— по но­чам, прячась днем в тупиках.

Начиналась вторая неделя сентября, погода стояла сухая, для всех хорошая. Средняя Россия провожала их — речки, взгорки и опушки, бе­резы, тополя и вербы. Опадали листья, проступала в природе печаль, с каждым днем все бо­лее: Москва — Ярославль — Ковров — Вятка… В палисадниках увядали цветы. Синее небо, и чистый горизонт, и вся безоблачная бесконеч­ность были в тягость; и реки в тягость, и яркое солнце, и вся безупречная природа.

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.