Гигиена убийцы. Ртуть (сборник) стр. 45
знаю ничего гнуснее того, что они называют любовью. Знаете, что такое в их понимании любить? Поработить, обрюхатить и обезобразить несчастное создание – вот что мои так называемые собратья по полу называют любовью.
– Теперь вы ударились в феминизм? На мой взгляд, вы, как никогда, неубедительны.
– До чего же вы глупы, хоть плачь, ей-богу. То, что я сейчас сказал, – на противоположном полюсе от феминизма.
– Может быть, вы попробуете раз в жизни быть ясным?
– Да я кристален! Это вы не желаете признать, что моя любовь – самая прекрасная из всех возможных.
– Мое мнение на этот счет интереса не представляет. Зато мне очень хотелось бы знать, что об этом думала Леопольдина.
– Леопольдина благодаря мне была счастливее всех.
– Счастливее кого? Всех женщин? Всех безумиц? Всех больных? Всех жертв?
– Вы совершенно не умеете смотреть в корень. Благодаря мне она была счастливее всех детей.
– Детей? В пятнадцать-то лет?
– Именно! В том возрасте, когда девочки дурнеют, покрываются прыщами, обрастают волосами, плохо пахнут, становятся грудастыми, толстозадыми, злобными и глупыми – женщинами, одним словом, – Леопольдина была дитя, прекраснейшее и счастливейшее дитя, самое необразованное и самое мудрое, самое что ни на есть дитя, и все это только благодаря мне. Я уберег ту, кого любил, от тяжкой женской доли. Попробуйте-ка найти пример любви прекраснее, чем эта!
– А вы абсолютно уверены, что ваша кузина не хотела становиться женщиной?
– Как она могла хотеть такого? Она была для этого слишком умна.
– Я не прошу вас высказывать свои догадки. Я спрашиваю, говорила ли она вам в ясных словах: «Претекстат, лучше умереть, чем расстаться с детством», да или нет?
– Ей не нужно было говорить мне об этом. Это само собой разумелось.
– Так я и думала: она никогда не давала вам своего согласия.
– Повторяю: в этом не было нужды. Я знал, чего она хочет.
– Вы знали, чего хотите вы.
– Мы с ней хотели одного и того же.
– Естественно.
– Вы на что это намекаете, хамка сопливая? Уж не воображаете ли вы, будто знаете Леопольдину лучше, чем знал ее я?
– Чем дольше я с вами говорю, тем больше в этом убеждаюсь.
– Слышать такое все же лучше, чем быть глухим. Я скажу вам одну вещь, до которой вы с вашим бабьим умишком наверняка не додумались: никто – понимаете вы, – никто не знает человека лучше, чем его убийца.
– Ну вот, слово сказано. Вы признаётесь?
– Признаюсь? Это не признание, вы ведь и так знали, что я ее убил.
– Представьте себе, у меня до последней минуты оставалось сомнение. Трудно поверить в то, что нобелевский
лауреат – убийца.
– Как? Вы не знали, что убийцы как раз имеют больше всех шансов отхватить Нобелевскую премию? Возьмите Киссинджера, Горбачева…
– Да, но вы-то нобелевский лауреат по литературе.
– Вот именно! Нобелевские лауреаты мира часто бывают убийцами, а нобелевские лауреаты по литературе – убийцы всегда.
– С вами невозможно говорить серьезно.
– Я серьезен, как никогда в жизни.
– Метерлинк, Тагор, Пиранделло, Мориак, Хемингуэй, Пастернак, Кавабата – все они убийцы?
– Вы этого не знали?
– Нет.
– Я мог бы просветить вас на этот счет.
– А можно поинтересоваться вашими источниками информации?
– Претекстат Тах не нуждается в источниках информации. Источники я оставляю другим.
– Понятно.
– Ничего вам не