Гигиена убийцы. Ртуть (сборник) стр. 69
вас же это копание самоценно, вам просто нравится вонь. Вы уйдете отсюда, потирая руки, с мыслью, что ваш день не пропал даром, раз удалось-таки отравить жизнь ближнему. У вас замечательная профессия, мадемуазель.
– Если я правильно понимаю, вы бы предпочли, чтобы я свидетельствовала против вас в суде?
– Ну конечно. Вы подумали, каково мне будет, если вы на меня не донесете, если оставите меня, одинокого и опустошенного, доживать свои дни в этой дыре? На суде я бы хоть развлекся.
– Прошу прощения, господин Тах, вы можете донести на себя сами. На меня не рассчитывайте.
– Мадемуазель выше этого, не так ли? Вы из худшей человеческой породы, из той, что предпочитает гадить, а не рушить. Можете вы мне объяснить, о чем вы думали, когда решили явиться сюда и терзать меня? Какой самоцельно гнусный инстинкт толкнул вас на это?
– Вы это знаете с самого начала, любезный господин Тах, – разве вы забыли ставку нашего пари? Я хотела, чтобы вы ползали передо мной на брюхе. После всего, что вы мне наговорили, я хочу этого еще больше. Ну же, пресмыкайтесь, вы проиграли.
– Проиграл, да, и все же предпочитаю мою участь вашей.
– Я рада за вас. Пресмыкайтесь.
– Это женское тщеславие в вас говорит?
– Это жажда мести. Пресмыкайтесь.
– Вы так ничего и не поняли.
– У нас с вами разные критерии – это я прекрасно поняла. Я рассматриваю жизнь как самый драгоценный дар, и никакие ваши словеса меня не переубедят. Если бы не вы, Леопольдина прожила бы жизнь со всеми ее мерзостями, согласна, но и со всеми ее радостями. Добавить к этому нечего. Пресмыкайтесь.
– Ладно, в конце концов, я на вас не в обиде.
– Этого только не хватало. Пресмыкайтесь.
– Мы с вами живем в разных мирах. Естественно, где вам понять.
– Я тронута вашей снисходительностью. Пресмыкайтесь.
– В сущности, я куда терпимее вас: я допускаю, что можно жить иными ценностями. А вы – нет.
Для вас существует только один взгляд на вещи. Вы узко мыслите.
– Господин Тах, поверьте, ваши экзистенциальные соображения мне неинтересны. Пресмыкайтесь, я вам приказываю, и точка.
– Что ж, ничего не поделаешь. Но как, по-вашему, я буду пресмыкаться? Вы забыли, что я инвалид?
– Вы правы. Я вам помогу.
Журналистка встала, подхватила толстяка под мышки и, поднатужившись, опрокинула ничком на ковер.
– Спасите! Помогите!
Но в неудобной позе зычный голос писателя звучал приглушенно, и никто, кроме молодой женщины, не мог его услышать.
– Пресмыкайтесь.
– Мне нельзя лежать на животе. Врач запретил.
– Пресмыкайтесь.
– Черт побери! Я же могу задохнуться.
– Вот и узнаете, каково было задушенной вами бедняжке. Пресмыкайтесь.
– Я сделал это ради ее спасения.
– Вот и я делаю это ради вашего спасения. Вы гадкий старик, и я хочу не дать вам окончательно опуститься. Так что это одно и то же. Пресмыкайтесь.
– Но я уже опустился ниже некуда! Шестьдесят шесть лет я только и делал, что опускался.
– В таком случае я хочу опустить вас еще ниже. Пресмыкайтесь, не то я сама вас пресмыкну!
– Так нельзя говорить, этот глагол имеет только возвратную форму.
– Знали бы вы, до чего мне на это плевать. Впрочем, если вас не устраивает форма, пресмыкайтесь сами.
– Я больше не могу, я задыхаюсь, умираю!
– Ай-ай-ай!