Гимн Лейбовицу стр. 27
ответ на вопрос обязательным.
– Пошел вон, – сказал он наконец, не открывая глаза.
5Несколько озадаченный переполохом в аббатстве, брат Фрэнсис в тот же день вернулся в пустыню, дабы в унылом одиночестве завершить бдения по случаю Великого поста. Он ожидал, что найденные Реликвии вызовут оживление, однако его удивил чрезмерный интерес к старому путнику. Фрэнсис рассказывал о старике просто потому, что тот сыграл свою роль – либо случайно, либо по воле Провидения: указал на крипту и ее Реликвии. Фрэнсис считал, что паломник – всего лишь незначительная часть истории, имевшей форму мандалы, в центре которой находилась Реликвия святого. Однако его товарищей-послушников, похоже, гораздо сильнее заинтересовал паломник, чем Реликвия, и даже аббат вызвал его для того, чтобы расспросить не о ящике, а о старике. Ему задали сотню вопросов, отчасти довольно странных, на которые он мог ответить лишь: «Я не заметил», или «В тот момент я отвернулся», или «Если он это и говорил, то я не помню». И поэтому сейчас Фрэнсис терзался: «Может, я должен был это заметить? Неужели я сглупил, не став смотреть на то, что он делает? Может, я не обратил должного внимания на его слова? Может, я осоловел и пропустил что-то важное?»
Вот о чем он думал во тьме, пока волки бродили вокруг его нового лагеря и заполняли ночную тишину своим воем. Послушник заметил, что эти вопросы не дают ему покоя и днем, во время, отведенное для молитв и благочестивых размышлений. В этом он признался на исповеди отцу Чероки, когда тот совершал очередной воскресный обход.
– Пусть чужие романтические идеи тебя не беспокоят, – сказал священник, отчитав его за пренебрежение молитвами и размышлениями. – Люди придумывают вопросы, основываясь не на том, что может быть истиной; нет, они измышляют их на основе того, что могло бы стать сенсацией. Говорю тебе, преподобный аббат запретил всем послушникам обсуждать эту тему. – К сожалению, через секунду священник добавил: – А в старике точно не
было ничего сверхъестественного?
Если в паломнике и был намек на сверхъестественное, то брат Фрэнсис этого не заметил. С другой стороны, судя по числу вопросов, на которые он не мог ответить, он вообще мало что заметил – и теперь терзался чувством вины. Фрэнсис был благодарен паломнику, когда нашел убежище. Но он не интерпретировал события исключительно в соответствии со своими собственными интересами – получить хоть крошечное доказательство того, что желание посвятить свою жизнь работе в монастыре является не столько прихотью, сколько волей Божественного провидения.
«Что ты можешь сказать о своем отвратительном тщеславии?»
«В своем отвратительном тщеславии я подобен известному коту, который изучал орнитологию, мой господин».Его горячее желание принести окончательные, пожизненные обеты – разве не походило оно на желание кота стать орнитологом? – дабы он мог возвеличивать свою собственную орнитофагию, эзотерически поглощая редчайших колибри, но ни разу ни попробовав синиц. Ведь как сама природа создала кошку орнитофагом, так и Фрэнсис по натуре своей стремился поглощать все доступные знания, и, так как в то время школы были только в монастырях, он облачился сначала в одежды кандидата, а затем послушника. Но предположить, что и Бог, и природа призвали его стать монахом ордена?..
А что еще он мог сделать? Его, маленького мальчика, продали в услужение шаману. Фрэнсис сбежал, поэтому