Год лемминга стр. 249
взгляд специальное кресло, отставленное чуть в сторону от остальных, – и знать, очень хорошо знать, ДЛЯ КОГО оно предназначено. Нет таких. Тут сидел Урванцев, молча выслушивая свой смертный приговор, а до него сидел Краснопольский, а еще раньше – Ильин, но он был оправдан Судом Чести и удачно дослужил трехлетний срок.
Грянуло не в марте и не в апреле, как сулил доверившийся своим аналитикам Лебедянский. В феврале. И, вопреки прогнозам тех же аналитиков, грянуло не в Китае, не в Индии, не в богом забытом Габоне – в Исландии. Малахов оценил жестокую иронию происходящего: там, где населения некуда девать, никого особенно не заботит повышенная смертность от самоубийств – во всяком случае, поправил он себя, не заботит на бытовом уровне, вне круга друзей и родственников усопших. Зато для небольшой благополучной страны с населением меньше трехсот тысяч человек сотня необъяснимых самоубийств в год – явление чрезвычайное. Чересчур много, чтобы не сказать неприлично много, и очень заметно.
Четырнадцатого февраля – этой даты никогда уже не забыть функционеру Малахову – джинн выскочил из бутылки. Одной телепередачи из страны, где никогда ничего не случается, кроме вулканических извержений, оказалось достаточно, чтобы детонатор рванул и мир охотно сдетонировал и содрогнулся. На следующий день – как сговорились! – последовало выступление премьера Новой Зеландии, затем Швеции, Нидерландов, Монако… Пресса взвыла. Прорвав чахлые плотины, пошел мутный вал. Пандемию самоубийств уже успели окрестить серой смертью и чумой в маскхалате. Покинули архивы и вновь обошли весь мир телекадры полуторагодичной давности о том, как известный мексиканский тореро – кумир публики – вдруг ни с того ни с сего встал столбом посреди арены и безропотно позволил себя забодать. Оргкомитет запланированного на середину марта социологического конгресса в Мадриде принял решение заслушать доклад доктора социологии Рамона Меньеса ди Оливейра (университет Севильи) о положении дел с аномальным суицидом на Пиренейском полуострове. Известие об этом Малахов получил буквально вчера.
Лавина. Самое начало. Гул над головой…
Никаких признаков паники по миру пока не наблюдалось. И не удивительно: всему свое время. В двадцатых числах февраля Малахов отметил, что боль перестала тревожить его, когда он – для пробы – принимался думать об осторожном внедрении методики Филина – Кручковича. С этого времени он понял, что должен решить для себя окончательно: да или нет. Невозможно прятаться за болью, если боли нет. «Демоний» подсказывал: пора.
С этого времени пошел отсчет.
Собранный Кардиналом «малый синклит» – четверо функционеров и сам Кардинал – решал судьбу «Надежды» и лично Малахова. В самом лучшем случае признают трудности чрезвычайными и дадут такой карт-бланш, который функционеру не снится и в розовых снах. В самом худшем случае – постановят собрать Суд Чести.
Функционеры. Бывшие функционеры, отслужившие свой срок, ныне уважаемые эксперты и консультанты при Службах. Потенциальные функционеры, вчерашние выпускники Школы – зубастый молодняк, опасный желанием занять твое место. Эти спуску не дадут. Стареющие мэтры, помнящие основание Школы, не удостоенные в лучшие свои годы кресла руководителя Службы и уже почти ни на что не надеющиеся, – среди них попадаются всякие, от снисходительных до озлобленных. И наконец Кардинал с правом вето на любое решение Суда, как благоприятное для подсудимого, так и наоборот…
Исполнение приговора, как водится, оставят за