Год лемминга стр. 251
руку, зато очень легко предвидеть судьбу тех, кому ты не только никогда не подашь руки, но и постараешься не дышать с ними одним воздухом. Относительно них можно ошибиться только в сроках: завтра? через полгода? через год?
И тогда кончится история человечества – кровавая и удивительная, великая и бесчеловечная, потрясающая воображение взлетами мысли и падениями в глубочайший мрак, под удары грязных дубин, в костры, в лагеря, в ужас войн, в мир тупоумно-наглого человека жрущего, в генезис пыжащихся ничтожеств. И начнется нечто совершенно новое…
Понятно, отчего столько времени мыкались без толку аналитики: поди разберись, что самоубийца – подлец! Как проверить? Ни в одной анкете нет такого пункта…
Не верится, что Филин не анализировал, как в общих чертах будет выглядеть мир ПОСЛЕ катаклизма. Срок порядка двух лет вовсе не препятствие к разработке социологических моделей хотя бы самого общего порядка.
Практическая евгеника. Сама собой. Без всякого участия конкретного человека, но приводимая в действие всем человечеством, желает оно того или нет. Те же лемминги – спасение в очищении. Мелкие грызуны уходят прочь и еще, наверно, могут выжить, встретив отдаленные кормные места, где психополе вида, наверно, слабее… Куда уйти людям? Если бы сто лет назад человечество начало вкладывать безумные деньги в космические программы, ходило бы голое и босое… Нет, и тогда не успели бы мы. Да и кто в прошлом веке согласился бы спасать правнуков за свои кровные?..
Что ж, человечество спокон веку делает все возможное, чтобы исчезнуть навсегда с лица этой планеты – и жутко обидится непонятно на что, если увидит, что ему это, кажется, удается…
Но люди не лемминги, вот в чем дело. Освободите человечество от балласта, от липкой болотной грязи на ногах, – и оно рванет ввысь… Не нужно никакого моделирования, чтобы знать это наверняка. Мир честных, активных, умных людей! Утопия, которую не надо строить, – ДОСТАТОЧНО НЕ ДЕЛАТЬ НИЧЕГО!
– Благодарю всех, – сказал наконец Кардинал,
и при первых звуках его голоса Расторгуев, азартно что-то доказывающий Нетленному, умолк на полуслове. – Мне было важно узнать ваше мнение, спасибо. Я никого не задерживаю, кроме вас, Михаил Николаевич…
Малахов остался, чувствуя себя, как на иголках. В гулком здании затихали вдали шаги Домоседова, Расторгуева и Энгельгард – слышно было, как мимо парадного вестибюля с ничего не значащей вывеской они свернули в тесный внутренний дворик, где едва хватает места десятку автомобилей и каптерке для водителей и охраны, – а лысый старичок долго молчал, прежде чем сказать:
– Ну и что ты думаешь делать, Миша?
Малахов передернул плечами – неуместный, мол, вопрос.
– Работать, конечно. Теперь проще, без этих тайн бургундского двора. Гриф «зеро-прим» я уже снял, спасибо, что разрешили.
Теперь Кардинал смотрел на него с ясно различимым любопытством. Захотелось поежиться. Ничего неуютнее невозможно и придумать – словно размышляет человек на берегу, чем швырнуть в утопающего: спасательным кругом? камнем?
– Ну-ну. Работай, Миша, работай. Плохо ты выглядишь, вижу. Трудно тебе, а?
– Что трудно, Павел Фомич? – тупо спросил Малахов.
Кардинал встал – ширкнули по полу ножки отодвигаемого кресла. Яйцеобразный животик колыхался туда-сюда в такт мелким старческим шажкам – пять шажков в одну сторону, пять в другую.
– Сам знаешь что, Мишенька. Тяжело думать о том, о чем думать