Год лемминга стр. 284
прочесывания дна все еще сохранит веру в несчастный случай… Неделя, две – самое большее, на что я могу рассчитывать.
Мне хватит.
Хоть бы Димка догадался не пустить своих экстремистов на лед!
Я делаю шаг, другой. Вряд ли их будет больше пятнадцати. Еще можно остановиться, еще можно повернуть назад, а «демоний» просто неистовствует: стой, дурак, стой! Не делай этого, не совершай глупой ошибки, цена которой – жизнь! Еще можно отмотать назад это кино. Потом не поправишь, подумай дважды и трижды, прежде чем сделать оставшиеся шаги…
Я думал. Не два раза и не три. Я думал об этом постоянно с того дня, как узнал правду. И что?
Еще подумай…
Боль болью, но и помимо нее я чувствую себя довольно погано. Для человека, воспитанного в Школе, мои действия более чем неадекватны. Прости меня, Дима: у тебя будут неприятности, но не за них ты меня прости, а за то чувство вины и беспомощности, что я тебе оставляю. Ты ведь не простишь себе моей гибели, ты станешь винить в ней прежде всего себя, наплюешь на выводы следствия и в мучительном запоздалом самобичевании припомнишь каждую минуту нашего общения, каждое несказанное слово, которым ты мог бы меня предостеречь, помешать нелепой, как тебе покажется, случайности – но не предостерег и не помешал. И ты придешь к единственному и неизбежному для тебя выводу: ты виноват. А когда ты узнаешь, что я жив… Впрочем, лучше тебе об этом не знать.
Шаг. Еще шаг. Середина реки. Здесь крутой меандр, русло выгнуто дугой, и стрежень ближе к тому берегу. Лед тонок, но пока держит мой вес. Пора? Нет, еще шагов пять. Четыре, три, два, один…
Он даже не трещит, сволочь. Ну же! Давай!
Затылок готов расколоться – адское пламя в мозгу, адская боль. Теперь ее не приглушишь, не обманешь наивной выдумкой: мол, иду по дрова – «демонию» предельно ясны мои намерения. Еще немного… Знаю: как только я окажусь подо льдом, боль исчезнет сама собой и «демоний» смирится, потому что уже ничего нельзя будет изменить…
Прыжок – удар ногами о лед. Мало? Вот тебе еще. Трещишь? Ага, трещишь!..
С третьего удара я проваливаюсь по пояс в ледяную кашу, отчаянно цепляясь за края полыньи. Мышцы сработали сами, словно я в самом деле тону, и это к лучшему: может быть, останутся следы моего цепляния. Понятен ужас провалившихся в полынью, очень даже понятен! Течение тянет меня туда – в черное, холодное, жуткое. Холода пока не чувствую, он скажется потом, не сразу, а пока – жарко… Пора. Еще раз для пробы вдохнув воздух через загубник, перестаю цепляться…
Жидкий огонь ледяной воды обнимает незащищенное лицо. Последним уползает под лед рюкзак, что зажат у меня в руке. Страшное, наверно, зрелище – хорошо, что никто не видит…
4– Может, все-таки вызвать врача? – предложила Ольга.
– Не вздумай, – сказал я и закашлялся, давясь мокротой.
– Тогда еще укол. Сплюнь и повернись.
– Что, опять пора колоть?
Я сам отлично знал, что пора.
– Не трепись и заголяйся.
Она не очень-то церемонилась – удар из бытового инъект-пистолета (вот уж садистский инструмент!) подбросил меня на тахте.
Скверное дело – крупозная пневмония, пусть даже не двусторонняя, а только