Голубое сало стр. 130
на елке?! Я кусок ваты?! Да?! Да?
Миша. И я… никогда не пойму таких… людей… для меня есть… люди… и есть нелюди… есть… культура поведения… а такого я не пойму… никогда…
Миша берется за ручку двери, поворачивает ключ, Рита хватает его за ноги и истерично кричит, не пуская. Вдруг раздается хлопок двери в прихожей и насвистывание. Рита и Миша застывают.Рита (шепотом). Это… Иван.
Миша (шепотом). Почему? Почему?
Иван (за дверью, в прихожей). Ау! Ритка! Ты дома?
Миша (шепотом). Молчи!
Рита (смотрит на Мишу и неожиданно отвечает). Да!
Иван. Законно! Жрать хочу – умираю! Слышь, у нас плавун прорвало! Полстанции – под водой! Гуляем до понедельника, родимая мама! Рит! У тебя хлеб остался?
Рита. Да!
Иван. Живем! (Шумно, со свистом раздевается.)
Миша (яростным шепотом). Ты… хочешь погубить?! Погубить?!
Рита ползет к шкафу, открывает, достает утюг, протягивает Мише.Миша (шепотом). Ты с ума сошла! Ты с ума сошла!
Рита (шепотом). Он русский. Он русский. Он русский.
Иван. Слышь, Ритка, а может, у тебя и выпить найдется?
Рита. Да!
Иван. Вот что значит – интеллигенция! (Подходит к двери Риты, стучит.) К вам можно, мадам?
Рита. Да!
Встает с пола, кидает утюг Мише; он ловит утюг. Рита отпирает дверь, распахивает ее. На пороге стоит Иван. Голая Рита смотрит на него и пятится в глубь комнаты. Стоящий за дверью Миша поднимает утюг над головой.Да! Да! Да!
Иван входит в комнату.– Довольно, радость моя, – со вздохом разочарования произнес Сталин.
– Странная пьеса для Симонова, правда? – закрыла журнал Надежда. – Хотя я не знаю… может, в конце там совсем другое… но тема, тема. Странно, да?
– Ничего странного, – заговорил, глядя в иллюминатор, Хрущев. – Когда писатель шесть раз получает Сталинскую премию, он волей-неволей начинает перерождаться. А тема… ну, так это же – злоба дня. После “дела врачей” все советские литераторы как с цепи посрывались: евреи и кровь, евреи и кровь. Безусловно, это две большие темы, но трактовать их так примитивно, так вульгарно…
– Дело вовсе не в шести Сталинских премиях, – потушил сигару Сталин. – У каждого писателя бывают взлеты и падения. Симонов слишком долго хорошо писал.
– Он такой некрасивый, – заговорила вяжущая Веста. – Маленький, пузатый, глаза косые, картавит. А пишет так хорошо о любви… “Я любил тебя всю, твои руки и губы отдельно”. Натали Малиновская всего Симонова наизусть помнит. А что потом там, в этой пьесе? Убили они этого русского Ивана?
– Я не дочитала до конца. – Надежда взяла стакан с яблочным соком, отпила. – Все-таки Фадеев прав: тема шприца была, есть и будет главной в советской литературе. Других равнозначных ей тем пока нет.
– К сожалению, – кивнул Сталин, встал и потянулся. – А не закусить ли нам? Лететь еще часа два.
– Я не против, – потрогал свой огромный нос Хрущев.
– Папочка, а куда мы летим? – спросила Веста.
– Что бы ты хотела съесть, ангел мой? – спросил Сталин, кладя ей руку на голову.
– Тянитолкая, папочка, – подняла Веста свое красивое юное лицо.
О вылете Сталина с секретного аэродрома в неизвестном направлении Берии доложили сразу. Министра госбезопасности удивил не сам факт вылета, а перечень лиц, следующих со Сталиным.
Всякий раз, когда Берия сталкивался с чем-то необъяснимым, не укладывающимся в логику его умозаключений, он впадал