Государственный Тимка стр. 217
Ну и дверь! Витька думал, такие бывают только в подвалах банка, где хранится золото, или бомбоубежищах. Толстенная! Из одной такой можно пять сделать! Краешком глаза Витька заглядывает внутрь студии; стены обиты чем-то светлым, вроде клеенки, и почему-то все усеяны дырочками. Зачем? Непонятно. На столиках какие-то приборы, вроде микрофонов. Или это и есть микрофоны?
Витька вздыхает: надо идти.
Сергей Иванович оказался тощим и длинным, как гвоздь. Хмур и молчалив. Пожилой уже. Он курил и глухо, надсадно кашлял. Посмотрел на пластинку, присвистнул.
«Сейчас скажет «в утиль», — подумал Витька.
И мастер сказал:
— В утиль…
Витька едва не заплакал. Но вовремя прикусил губу.
— Вы хоть чуть-чуть, — тихо выдавил он. — Хоть немножко… А?
— Немножко? — Сергей Иванович усмехнулся, покачал головой, протянул сверток обратно мальчику.
— А тут что? — ткнул он пальцем в пластинку. — Рок-н-ролл? Буги-вуги?
— Отец, — пробормотал Витька. — Погиб он.
Сергей Иванович из-под лохматых бровей, нахмурившись, оглядел Витьку, молча развернул фланель. Освободив место на столике, стал с лупой разглядывать бороздки.
— Да, — протянул он. — Работенка!
Витька молчал.
Сергей Иванович долго изучал пластинку.
— Где погиб отец-то? — спросил он.
— Возле Зальценбурга. Он сапером был. — Витька помолчал. — А деньги вот — рубль тридцать… Но, если мало, — заторопился он, — я еще добуду.
Сергей Иванович маленькой мягкой щеточкой неторопливо чистил пластинку. С лупой, зажатой в глазу, со щеточкой в руке, он походил на часовщика.
— Так, — сказал Сергей Иванович. — Значит, достанешь деньги? А откуда?
Витька насупился.
— У матери свистнешь? — подсказал Сергей Иванович. — Или коньки загонишь?
— Я не свистну, — сказал Витька. — Я добуду…
Сергей Иванович, разговаривая, продолжал чистить пластинку.
— Под Зальценбургом есть маленький городишко, забыл название, — негромко сказал он. — Смешной городок. Все домики разноцветные, с острыми крышами, как игрушечные. И тротуары из желтых кирпичиков, тоже как игрушечные. И флюгера на крышах — тоже игрушки. Тут тебе и Дюймовочка, и Золушка, и Кот в сапогах, и Красная Шапочка. Но больше всего деревянных человечков — Буратино. На крышах, на окнах, на дверях…
— А знаете, — вдруг некстати сказал Витька. — Я родился восемнадцатого апреля. В сорок пятом. В тот самый день, когда погиб мой отец…
К чему он это сказал? Вовсе некстати. Но мастер кивнул:
— Да…
Помолчал и прибавил:
— А у меня вот сынишка был… Поменьше тебя. Погиб. Тут, в Ленинграде… Сын погиб, а я жив. — Он покачал головой, словно удивляясь этой нелепости: молодой умер, а старый живет.
Сергей Иванович вынул лупу из глаза — под веком, возле носа, врезался глубокий багровый рубец, — достал из шкафа пузырек с какой-то зеленоватой жидкостью, помочил тряпочку и осторожно потер самый краешек пластинки. Посмотрел в лупу, опять потер.
— «Grüsse und Küsse!» — прочел он и усмехнулся. — Ну до чего слезливый народ эти немцы. Прямо как девицы.
В мастерскую вошла пожилая женщина. Вынула из сумки сахарницу с отколотой ручкой и стала ждать, когда освободится мастер.
— Вот что, — сказал Сергей Иванович Витьке. — Оставь свое письмо. Сейчас некогда. Народ. Приходи к закрытию. К семи. Вместе помудруем. Авось что и выйдет.
Витька кивнул, пошел к двери. Конечно, он придет! А как же!
— Да! А насчет денег — вытряси из головы! — крикнул ему вслед Сергей Иванович.
…Целый вечер провели Витька и Сергей Иванович в пустой мастерской. Мастер выстроил