Библиотека

Государственный Тимка стр. 219

Размер шрифта
-
+
Тема

печку, новую, завернутую во фланель, кладет на дно бельевого ящика, на ее обычное место.

Вечером приходит с работы мать. Ужинают.

«Ну же! Ну! — мысленно подталкивает ее Витька. — Ты же давно не слушала…»

И мать, словно повинуясь, выдвигает ящик, достает пластинку.

Витька понимает: сейчас мать, конечно, заметит, что пластинка другая. Немного светлее той и чуть больше в диаметре. И в середине нет старинного замка и нет «Grüsse und Küsse» Витька готов: теперь он все расскажет, все без утайки. Пусть мать ругает, пусть!

Но мать неторопливо ставит пластинку на проигрыватель. Подперев ладонями голову, слушает.

Неужели она ничего не замечает? Странно. Или… нарочно?

В коридоре звонит телефон. По оживленному голосу матери Витька безошибочно угадывает: Николай Кириллович.

— Не знаю, — говорит в трубку мать. — Вряд ли… Не хочется мне сынишку одного оставлять. Ну, конечно, не маленький. А все же… Лучше другой раз…

Витька вспоминает Сергея Ивановича: «Неправильно это».

Витька понимает: сейчас надо бы подойти к матери и грубовато сказать:

— Чего уж… Шагай… Я все одно весь вечер буду физику зубрить. Без тебя еще и спокойней.

Это было бы по-настоящему, по-мужски. Но почему-то у Витьки так не получается.

«Ладно, другой раз скажу», — думает он, а пока…

— Мам, ты сиди. Сиди! Я сам уберу со стола, — говорит

он и гремит посудой.

ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА

Леонид Грачев, тощий, угловатый, нескладный, похожий на Дон-Кихота, только без бородки и в спортивной куртке на «молнии», сидел в большой комнате отдела музыкального вещания в Доме радио и просматривал письма. Как всегда, целую пачку их положила ему на стол секретарша Анечка.

Письма были всякие.

В трех письмах слушатели возмущались: вчера в концерте диктор вместо Скрябина назвал Мусоргского: «Поэма экстаза» Мусоргского.

«Может быть, и у Мусоргского есть «Поэма экстаза»? — не без ехидства спрашивал один из пишущих. — Мы раньше, правда, такой не знали».

«Дотошный народ! — покачал головой Грачев. — И как быстро: вчера передали, а сегодня уже — бац! — сразу три сигнала!»

Эта скрупулезность, придирчивость слушателей раздражала, но в то же время и радовала его; значит, не зря он трудится, значит, каждую передачу действительно слушают. А то некоторые говорят, что телевизор совсем вытеснил радио. Передаем, мол, в эфир. Ну, в эфир, в атмосферу и уходят наши радиоволны. А люди, как припаянные, торчат возле голубых экранов. И нас не слушают. Нет, дудки! Очень даже слушают!

Прочитал еще два письма и засмеялся.

В первом некий «Лопарев М.Н., студент» негодовал: мало звучит легкой музыки.

«Трудящийся человек после работы желает отдохнуть, — писал он. — А вы тюкаете его по башке тяжелыми, как гири, симфониями. Или боитесь джаза? Западное влияние пришьют? Бросьте! Кончились те времена!»

А в другом письме «Никитич А.Г., домохозяйка» с грустью писала: «Эфир заполонили модные синкопы, бешеные ритмы, взвизги, пришепетывание. А где же чудесная истинная музыка, волнующая душу, облагораживающая сердце? Где симфонии, романсы, отрывки из опер?»

«Вот, всегда так!» — усмехнулся Грачев.

Был он молод, работал на радио всего второй год и еще не утратил счастливой способности радоваться каждой удачной передаче, каждому хорошему письму, огорчаться из-за любой пустяковой промашки.

Когда однажды диктор объявил «Роберт Шуман» вместо «Роберт», Грачев побелел, будто обрушился потолок.

Старые сотрудники, убедившиеся на своем многолетнем опыте, что

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.