Государственный Тимка стр. 223
фонотеку. Пропел Илье Яковлевичу первую строчку и мотив.
— Нет, не помню.
— Жаль, — Грачев уже хотел положить трубку, потом добавил: — Эту песенку цыганка Маня Зарубина исполняла…
— Маня Зарубина! — воскликнул Илья Яковлевич. — Чего же вы раньше молчали?! Сразу бы и сказали: из репертуара Зарубиной. Ждите.
Вскоре Илья Яковлевич позвонил:
— Нашел! Это старинный романс. Называется вовсе не «Знакомое окошко», а «Осенний вечер». У нас его Михаил Каширин под гитару исполняет.
Грачев спустился в фонотеку. Поставил на магнитофон отложенную ленту. Прослушал романс и поставил снова.
Нет, это не выдающееся музыкальное явление. Обычный романс. Правда, теплый, с душой. И чуть сентиментальный, как, впрочем, большинство старинных романсов. И все же надо исполнить. Пусть старички порадуются.
Дадим небольшое лирическое вступление: мол, поздравляем с таким чудесным юбилеем. Ведь не так-то часто бывают в городе золотые свадьбы. Это и для молодежи поучительно: вот как дружно прошли по жизни супруги. Не как некоторые нынешние юнцы: сегодня в загс, жениться, через месяц — в суд, разводиться.
На следующий день Грачев говорил со старшим редактором. Показал письмо, улыбаясь рассказал, как разыскивал «Окошко».
— Хочу включить в концерт по заявкам, — сказал Грачев. — Одно только трудно: как добиться, чтобы концерт прошел одиннадцатого марта, вечером? Именно одиннадцатого. В этом вся соль…
Старший редактор, Николай Гаврилович, пожилой, хмурый, неразговорчивый, слушал Грачева молча.
— Сам говоришь — обычный романс. Зачем же засорять эфир? — спросил он. — К тому же, рекомендуют давать побольше советской музыки…
Грачев снова с жаром рассказал насчет золотой свадьбы и симпатичных старичков. Говоря, он брал со стола пресс-папье, календарь, стаканчик для карандашей. Вертел, переворачивал, катал. Николай Гаврилович молча, один за другим, отбирал их у него.
— Симпатичных старичков на свете много, — хмуро произнес старший редактор. — И вообще… Что это за мода стала?! Именины, свадьба, встреча, разлука — по любому поводу сыплют заявки. Давай исполняй! Используют нас, как какой-то бесплатный оркестр. Честное слово!
Грачев молчал.
— Мы должны давать
в эфир только лучшие произведения, имеющие большую идейно-художественную ценность, интересные для всего народа, — размеренно, четким голосом продолжал Николай Гаврилович. — А твое «Окошко»? Кому, кроме этих «молодоженов», оно нужно?
Грачев молчал. Он знал: когда у старшего редактора появляется вот такой металл в голосе, все, его уже не переспоришь.
— Да и вообще: ты же знаешь, концерты по заявкам у нас обычно идут утром по воскресеньям, а одиннадцатое — это… — старший редактор заглянул в календарь, — это вторник. Что же, специально для твоих симпатичных старичков передвигать концерт?
Грачев сказал:
— Не всегда же по воскресеньям… И почему не порадовать хороших людей?
Старший редактор покачал головой:
— Тебе бы в собесе работать, Грачев. Или в детсаду. Любвеобильное сердце у тебя. Наше дело — нести музыкальную культуру в массы, а не заботиться о разных старичках. Так-то…
Старший редактор встал. Грачев понял: разговор окончен. Он ушел.
Было обидно. Обидно и глупо. Вообще-то пустяк. Ну, передадут «Окошко» или нет — ничего не случится. И все-таки обидно. И за старичков. И за свой труд напрасный.
«Дубина, — подумал он о Николае Гавриловиче. — Каменная дубина».
По редакторской привычке автоматически тут же поправил себя: «дубина» от слова «дуб», «каменная дубина» — нелепо.
«И все-таки именно дубина и именно каменная», — с удовольствием мысленно повторил он.
Рассказал