Граница не знает покоя стр. 23
узкую горловину, заглянул прямо с мостика в тесную рубку, где за штурманским столиком колдовал над картой старший лейтенант Санаев, а рядом с ним теснился у локатора радиометрист.
— Петр Васильевич, дай мой «чепчик», пожалуйста, — попросил командир.
Бурча под нос какие-то расчеты, старший лейтенант, не глядя, достал кожаный на меху шлем и передал командиру в обмен на его щегольскую форменную фуражку:
— Пожалуйста, Виктор Хрисанфович. Пробирает?
— Спасибо… Так ведь не июль — февраль на дворе.
— Да? Скажите, пожалуйста!.. — весь сосредоточенный на своих выкладках, равнодушно удивился старший лейтенант и снова уткнулся в карту.
Командир засмеялся, надел шлем, приказал комендору:
— Старшина Гусак — в кубрик!
Гусака уже закачивало, а впереди еще многочасовый поход, и лучшего артиллериста надо беречь: мало ли что…
Капитан-лейтенант передвинул рычажки управления моторами — под палубой взревели могучие дизели, катер рванулся вперед.
Он мчался, задрав нос, и уже не форштевнем, а днищем разбивал встречные волны. По бортам, как два веера, выросли белопенные водяные гребни. За кормой бесновался бурун. Воздух стал плотным, упругим и не обдувал, а давил на лицо, на грудь. Неохотно кланяясь волне, катер стремительно несся все дальше в море — к линии дозора, к границе.
Однако скорость эта не была предельной. Просто катер взял самый экономичный ход — тридцать два
узла. В переводе на «сухопутный» язык это означало без малого шестьдесят километров в час, — всего-навсего.
Зарево огней большого портового города скрылось в свинцовых сумерках. Близилась ночь. Командир осмотрелся: вокруг — ни силуэта, ни огонька. Одни волны — холодные, тревожные… На востоке свинцовые сумерки переходили в иссиня-черную полосу. Она приближалась, заволакивая небо. Посмотрев туда вслед за командиром, рулевой Гриценко констатировал:
— Свежеет.
— Что? — чуть подался к нему капитан-лейтенант.
— Свежеет, говорю, товарищ командир, — перекрывая юношеским тенорком рев двигателей, прокричал худощавый матрос.
Высокий, статный капитан-лейтенант чуть улыбнулся, кивнул в ответ и подал знак рукой.
Всегда рядом на мостике, крепко «сплаванные», матрос срочной службы и кадровый офицер были связаны той невысказанной дружбой, какая возникает лишь у моряков, испытанных морем и суровой пограничной службой. Командир был уверен в своей «левой руке» на мостике, рулевой безгранично верил в своего командира. В море они почти по разговаривали: Гриценко не догадывался, а как слово понимал каждый жест командира. Сейчас он означал «сменитесь и идите в кубрик».
Приоткрыв бронедверцу, старший лейтенант Санаев выглянул из рубки на мостик:
— Поворот лево, курс двести пятьдесят три…
Описав поворот, катер лег на заданный курс. Командир включился в связь, приказал вахтенному радиотелеграфисту;
— Передайте в дивизион: «Двадцать один десять вышел на линию дозора, следую курсом двести пятьдесят три. ТК-812, Золотов».
— Есть!..
Радист повторил донесение, и быстро передал его ключом в эфир.
Катер шел уже параллельно границе. Ома была тут, совсем близко в нескольких кабельтовых по левому борту.
Государственная граница!..
Здесь, в море, нет ни пограничных знаков, ни застав, ни постов, ни КСП — ничего, что говорило бы о границе. Реально, зримо, она существует здесь только на карте. А на местности… На тысячи миль раскинулась морская пустыня, плещут повсюду одинаковые волны, и только навигационные приборы да особое чутье моряка-пограничника безошибочно видят в этой пустыне ту незримую линию, которая делит море на «наше» и «не наше».
Линия эта