Библиотека

Гусеница на диете стр. 87

Размер шрифта
-
+
Тема

лет учебы в институте и двух лет интернатуры. А так уж хотелось сразу, сейчас! Максимализм юношеский, амбиции… Внутри так и бурлило все.

– Руки требовали скальпеля, – буркнул Габриэль.

– Требовали – не то слово! До чесотки, до перехваченного дыхания! К тому же я действительно много знал и жаждал практики. И вот в один ужасный для меня день, оставшись на ночное дежурство со старшим хирургом Ильей Степановичем, я задумал неладное. То есть специально я никаких планов не вынашивал, все само как-то сложилось, спонтанно… Совпало, сошлось… Дежурство обещало быть тихим, несложным. Илья Степанович сразу сказал, что среда – наиболее спокойный день недели. В понедельник чаще всего в клинику ложатся плановые больные и хроники, у которых заболевание обостряется, в пятницу-субботу везут людей с самострелами и ножевыми ранениями, самоубийцы любят активироваться тоже ближе к выходным, а среда – глухой день. А раз так, Илья Степанович с анестезиологом уселись в ординаторской и принялись подаренный коньяк пить, тем более что и повод у них был – вроде ребенку хирурга десять лет исполнилось, не помню точно. Да это и не столь важно. Главное, что напились они вусмерть и заснули оба. Тут мне и пришла в голову шальная мысль… Даже сейчас не знаю до конца, как я такое смог удумать?

– Да что ты удумал-то? Не томи! – не выдержала Варвара.

– Человечек у нас в отделении лежал, дедок древний. Привезли его к нам из кардиологического отделения очень крутого центра, где он ждал сложной операции на клапанах сердца, поврежденных системным заболеванием ревматоидного толка. Там он поранился бритвой, так как руки тряслись – злоупотреблял старичок-то, присоединилась гнойничковая инфекция, вот его и перевели к нам для вскрытия гнойника. А через пару дней деда должны были отвезти обратно, и светило медицины, профессор, должен был показать свое чудо-мастерство – преобразить его сердце, все его клапаны…

– Ювелирную работу продемонстрировать? – уточнила Варвара.

– Ну да! – кивнул Михаил и посмотрел на свои руки, словно они могли еще что-то дополнить. – Короче, я решил его прооперировать.

– Что сделать? – в один голос спросили Габриэль и Варя, даже подавшись вперед.

– Провести эту операцию, чтобы доказать всем, что я готов к самостоятельной работе. Что я – хирург с большой буквы.

– О господи… – только и смогла выговорить балерина.

– Вот именно! Я не ищу себе никакого оправдания, не прошу никакой снисходительности, а просто хочу сказать: жизнью больного я не рисковал. Кстати, и тогда то же самое говорил. Я знал, что все сделаю как надо, что старик ничем не рискует. Моя самоуверенность базировалась на объективных фактах моей хирургической гениальности.

В общем, приняв решение оперировать, я уговорил стажера-анестезиолога мне ассистировать, а тот уговорил одну молоденькую медсестричку, свою подружку, нам помогать.

– И что? – поторопил рассказчика Габриэль, заинтригованный повествованием.

– Операцию я сделал, собрал сердце старика заново. Не буду утомлять подробностями медицинскими… Однако пациент умер. Мне дали три года, на пять лет лишили права заниматься медицинской практикой, – завершил свою исповедь Михаил Мефодьевич Кочкин.

Воцарилась полная, прямо-таки гробовая тишина. Да и что тут можно было сказать? Понятно, что человек рассказал о наболевшем. Причем он говорил так, словно все произошло вчера, а ведь минуло лет шестнадцать. Что и не удивительно, ведь с пациентом молодого хирурга

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.