Hyle. Иллюзорное бытие в Испании стр. 65
именно ЭТО есть суть женщины: быть пустой и стать наполненной. «Дай же мне поносить твои перья, они так красиво блестят на мне, люди думают, что они мои».
Это вершина фантазии, которая ведь есть лишь воображение. Но у мужчины нет фантазии, у него есть только передвижной ящик, полный старого барахла, которое страшно важно. Важно, потому что упорядочено по месту и часу, по мерке, весу и числу.
Что ты морщишь лоб, ты же всего лишь груша. Морщины на лбу придают важный вид, изображают мысль, изображают то, что изображали уже десять тысяч миллионов других людей. Изображение, но не присутствие. Не сотвори себе изображения твоего бога, ты не должен изображать твоего кумира. Тебе следует смеяться до слёз над изображением, над богом, над самим собой. Ты не можешь смеяться, твоё воображение так прочно пред-ставлено, наперёд-ставлено перед тобой, что ты ничего не видишь кроме себя, кроме своей передвижной тележки, в которую не влезает то, что ЕСТЬ. Никогда мужчина не поймёт, что ЕСТЬ. Не потрогает руками то, чего не видит. Мужчина, да он хотя бы научился считать до трёх? Znamka, Znamky, Znamek. Язык, который до ясности нелогичен. Мужчина, женщина, лишь разрешённая свобода есть то, чего вы хотите, потому что вы не хотите ради знания даже до ТРЁХ сосчитать.
От этого страдает пространство, место, утраченная возможность, недостаточная приспособленность, неспособный компромисс, выигрывает только убогий костюм, тоже взятый лишь напрокат, который вы даже надеть не умеете толком.
Насколько послесновидение в пространстве ночи есть дурман, где только шорохи задают направления, где никто никогда ничего не сможет понять, ni maintenant, ni jamais, где никто не ТОТ, кто способен держать место, присутствие: настолько они разрушают представления в мозгу, тяготят в пространстве сердца, обкладывают желудок, выблёвываются в драмах.
Пожалуйста, входите в моё небытие, господа и дамы! Находите в нём лучшие имена, prosim vas, děkuji vam, jeden, dva, tři. Znamka, Znamki, Znamek. Делайте в одиночку ваше дерьмо. Украшенное действительностью: кваканьем жаб, вороньим карканьем, собачьим лаем, вот и чабарлик кричит. Как? Где? Когда?
Чего хочет король Лугальзагеси от принцессы Гептах? Не делайте, пожалуйста, важное лицо, здесь, в Ничто, его не распознают. Здесь всемирная история – неведомый язык.
– Он назвал меня своей богиней, мне пришлось наврать с три короба бедному ослу, он ведь ничего не понял.
Esso es la Visión, сеньорита, иначе бы я был близоруким. Пожалуйста, улыбнитесь приветливо. Thank you.
Полулёжа, полусидя, в уголке между стеной и колонной. Поспешай медленно. Ах, нет передышки на маленькую паузу. Словно парус, вздымается колонна, притуплённая сверху крышей. Балки и перекладины прерывают распорки, разрешая лишь поддержку. Это колонна, которая держит плиту кровли. Как же всё стремится к одному.
Пустота полого кубика набрасывает вокруг мужчины, который тут полусидит, полулежит, воздушное пространство, которое едва ли прячет его, обороняет, укрывает. Укрытие – разве что другие стены, создающие полость вокруг других прямоугольников. Дай глянуть, что ты там видишь, оно сидит и, не поднимаясь, лукаво отступает в ту часть строения, которая выставляет его на все четыре стороны, на свет, на воздух, на слух и на разговор, ничуть не разыгрывая его в качестве фигуры в игре, которая здесь разыгрывается, – да, что сверху, снизу, подле, выше или ниже.
Спина, вытянувшаяся