И это называется будни стр. 476
за время, когда вы командуете торгом, составить себе представление о качестве вашей работы. Как мне кажется, ваша задача состоит не столько в том, чтобы продать товары, которые вам выделяют, сколько в том, чтобы добыть те товары, в которых вам отказывают. А реализация централизованных фондов — это, дорогой, не торговля. Это больше бухгалтерия: прибыло — убыло, дебет — кредит. Купцом надо быть, купцом. А купец — он прежде всего добытчик.
«Да, у этого на объективные причины не сошлешься, — сделал для себя вывод Гребенщиков. — Добывай, выколачивай. Инициативность — вот что ставит он во главу угла».
Начальника горторга ни вопросами, ни замечаниями так просто не собьешь. Речь у него написана, он то и дело заглядывает в бумажку. Особенно приковывают его взгляд колонки цифр, и тогда он говорит, вовсе не глядя в зал.
— У вас нет одной цифры, — обрывает его Додока. — Сколько пар женских сапожек продано с прилавка, а сколько из-под прилавка?
В зале сдержанный смех. Низовкин молчит, словно пережидает его, но и переждав, не находит, что сказать.
— Примерно пол-напол, — отвечает за него Додока.
— А я что, стою рядом, что ли? — Лицо Низовкина озаряется улыбкой облегчения.
«Все-таки кое-как выкрутился, — отмечает Гребенщиков. — Но теперь он приберет к рукам свои кадры». Однако напрасно решил Низовкин, что резонный ответ умилостивил Додоку. Слишком много изъянов в работе торга, секретарь горкома тут же подбрасывает следующий вопрос:
— А вы не объясните мне, товарищ Низовкин, почему в магазинах нет коньяка?
— Его мало отпускают. Да и разбирают здорово. Широко жить стали, с водки на коньяк перешли.
— А почему на складе ресторана «Азов» обнаружено две тысячи семьсот тридцать бутылок? Вы что, весь коньяк решили реализовать через рестораны? Выполняете план за счет наценки?
Низовкин вынужден признать, что есть такая практика, кстати, никем не предписанная, — инициатива на местах. Эту практику он обещает поломать.
— А сколько коньяку может выпить человек за вечер?
Хотя Додока спрашивает как бы походя, Низовкин настораживается, и ответ его уклончив:
— Это в зависимости от способностей.
— А точнее?
— До литра. Но литр, надо вам сказать, одолевают только чемпионы.
— А если три и восемь десятых литра на брата?
— Абсолютно невозможно. Это доза смертельна, — Низовкин замирает, соображая, выпутался ли он и на сей раз из расставленных сетей или, наоборот, еще больше запутался в них.
Губы Додоки сводит улыбка. Добрая она или недобрая — разве разберешь?
— Тогда объясните, пожалуйста, всем нам, как это вы умудрились остаться живым после банкета, который закатили ревизорам? Вас было семь человек, а списана пятьдесят одна бутылка коньяка. Такая сверхживучесть, знаете ли, хоть кого повергнет в недоумение. Это что, результат длительной тренировки? Не мешало бы привлечь деятелей науки для проведения исследовательской работы или деятелей другого рода для проведения следовательской работы.
Эти слова встречаются в зале долгим дружным хохотом. Только Низовкину не до смеха. В пору бы и заплакать. И Додока не смеется. Не потому, что старается сохранить эффектно бесстрастный вид. Начинает злиться.
— Я проверю, — говорит Низовкин, когда наконец устанавливается тишина.
— Что проверите? Проведете эксперимент вторично? Кстати, кто финансировал этот эксперимент? Кто? Попробуйте ответить.
Низовкин молчит.
— Ну, смелее! — торопит его Додока. — Вы угощали за свой счет? Или, может быть, в складчину?
Гребенщиков внутренне сжимается, ясно представив себе состояние Низовкина.