И это называется будни стр. 477
На эти вопросы непросто ответить даже с глазу на глаз, а тем более прилюдно, при таком скопище людей. И что предпримет Додока? Просто снимет Низовкина или вдобавок еще и под суд отдаст?
— Вы же знаете, за чей счет! — вскипает вдруг Низовкин.
— Я знаю, но товарищи не знают, — Додока показывает на зал.
Однако Низовкин не говорит, что истрачены государственные деньги. Находит более обтекаемые слова:
— Это за счет наших прибылей.
И опять Додока:
— За счет прибылей и в счет убытков? А каких прибылей? Личных или государственных?
Вот тут уж Низовкин никаких слов не находит. Даже обтекаемых.
— Гостеприимство — великолепная русская черта, но им злоупотреблять не следует, — добивает его Додока. — Что-то в этом от татарского ига, от податей. Приехал хан — давай его ублажай. Но почему, ублажая, нужно забираться в государственный карман? По принципу — чужим добром угощать ведром? Коньяк-то буквально ведрами пили. Платил бы свои — уверен: пяти бутылок хватило бы. — Додока поискал кого-то глазами. — У нас есть еще один очень гостеприимный товарищ — наш строительный магнат Аким Суренович Апресян. Он тоже приехавших, не угостив, не отпустит — умеет сочетать русское радушие с армянским размахом. Но знаете, товарищ Низовкин, чем Апресян от вас выгодно отличается? Он свои деньги платит. Личные. И никто не вправе его упрекнуть.
У Гребенщикова этот демарш никаких эмоций не вызывает. С гостями он поступает просто: предоставляет им возможность есть где вздумается и расплачиваться самим.
— А на толкучку вы ходите, товарищ Низовкин? — начал как бы невзначай Додока новый неожиданный заход.
— Приличным людям там делать нечего.
— Вот как? Я этого не знал и потому хожу. А между прочим, совсем не вредно изучать конъюнктуру рынка, спрос. Выяснить, чего не хватает людям в наших магазинах. Впрочем, вам, я полагаю, всего хватает. — Додока перебрал взглядом сидевших в первом ряду, уставился на директора завода «Мединструмент». — А вы, товарищ Кирюхин, бываете на толкучке?
— Мне конъюнктура ни к чему. У меня централизованное снабжение и централизованный сбыт, — бодро ответил Кирюхин.
— А охрана социалистической собственности тоже ни к чему?
— Не понял.
Додока достал из портфеля нож, поднял его над столом, и первоклассное лезвие, поблескивая великолепной полировкой, легко вонзилось в дерево.
— Вот, купил за три рубля. Изделие из ваших материалов.
— Это из отходов, — беспечно отмахнулся Кирюхин.
— А отходов много?
— М-м-м… Достаточно.
— В таком случае придется вам, товарищ Кирюхин, наладить производство таких ножей, а товарищ Низовкин будет продавать их в своих магазинах. От этого выгадает и завод, и торговля, и потребители, и… воры — их не придется привлекать к ответственности. В магазинах нож будет стоить не три рубля, а рубль и деньги получит государство, а не расхитители. — Додока сделал короткую паузу и проговорил вдруг с домашней интонацией: — Ну что, перекурим?
Председательствующий объявил перерыв. По своему обыкновению Додока вышел не в комнату президиума, а в фойе — он не упускал случая пообщаться с людьми вне деловой обстановки.
Сегодня здесь было шумно, как после интересного спектакля. Разбившись на группки, люди оживленно делились впечатлениями.
Вышел в фойе и Гребенщиков. Вышел главным образом для того, чтобы показаться Додоке на глаза и заодно прощупать его отношение к себе.
Его намерение осуществилось без всяких усилий.
— Ну, громовержец, что хорошего скажете? — спросил Додока, когда Гребенщиков