И это называется будни стр. 494
не раз затевали драки и на улице, и дома, что за ними числятся четыре привода, и следователь безоговорочно записал ее показания.
— Вы то же самое будете утверждать и на суде, когда вас предупредят об уголовной ответственности за дачу ложных показаний? — спросил он не для того, чтобы нагнать страху на вдохновенную обманщицу, а из профессионального самолюбия: не хотел выглядеть простачком, которого обвели вокруг пальца.
Перспектива выступать на суде Жаклину мало обрадовала, но лезть в кусты было нелепо, и, сморщив нос, она согласно кивнула.
Следователь рассмеялся, чем немало озадачил Жаклину, задал еще несколько вопросов, показавшихся ей малозначительными, — об одежде ее, об одежде Юрия — и, дав подписать протокол допроса, отпустил.
Так и не поняла Жаклина, уходя из отделения милиции, поверил ей следователь или нет, облегчила она участь Юрия или, наоборот, еще больше запутала его.
Следователю не составило большого труда, вторично допрашивая Юрия, установить, что никакой Жаклины в тот вечер рядом с ним не было. Как бы ни сговорились люди, поймать их на лжи опытному юристу труда не составляет. Так получилось и в этом случае. Стоило спросить у Юрия, как была одета Жаклина, — и тот «поплыл».
Однако удовлетворения от своей проницательности следователь не испытал. Передавать дело Юрия Рудаева в суд почему-то не хотелось.
Желание это совсем исчезло, когда явившиеся гурьбой после смены конверторщики расписали Юрия самыми светлыми красками. А Сенин даже характеристику вручил, заверенную «треугольником» цеха.
Но окончательно решил участь Юрия сам потерпевший. Вернувшись из больницы домой, он стал вымещать свою злость на жене, о чем сообщили соседи, в очередной раз вызывая участкового.
Так дело Юрия Серафимовича Рудаева было прекращено.
ГЛАВА 10Странной, незнакомой казалась сама себе Лагутина. Ни радостей, ни горестей она не испытывала. Словно была выпотрошена, словно нечем было чувствовать. Она делала все, что полагалось делать, улыбалась при встрече знакомым, как улыбалась обычно, могла даже рассмеяться шутке, но душевные движения ее не шли изнутри. Они были поверхностными, как легкая рябь на стоячей воде, вызываемая ветерком. Теперь она жила какой-то отрешенной от всего и от всех жизнью, ни о чем и ни о ком не вспоминала, не заглядывала в будущее и была довольна, что люди не замечают ее состояния.
А тут еще медленно, но неуклонно ее добивал Гребенщиков. Читая написанное ею, он всякий раз кривился, фыркал — сухо, скучно, непонятно, неинтересно. Подчеркивал, зачеркивал, переиначивал фразы и в конечном счете браковал добрую половину материала, требуя то изложения в ином ключе, то каких-то особых, высоколитературных красот стиля. Дина Платоновна уходила от него надломленная, и ей все больше приходилось затрачивать усилий, чтобы привести себя в рабочее состояние. К тому же трудно было писать, приноравливаясь к требованиям и вкусам другого человека, далеко не всегда знающего, чего хочет, и руководствующегося отнюдь не лучшими побуждениями.
Но как ни велика была апатия, все же, когда в новом корпусе аглофабрики пустили четвертую ленту, Дина Платоновна не утерпела, поехала туда. Хотелось убедиться, что Збандут не зря разбудоражил всех, изменяя проект нового корпуса, хотелось собственными глазами увидеть его осуществленную мечту.
До фабрики семнадцать километров. Чтобы не просить машину, — да и у кого теперь просить? — поехала трамваем. Удивилась, увидев, что на пригорках пробились первые зеленые