Библиотека

И это называется будни стр. 500

Размер шрифта
-
+
Тема

дал ему углубиться в себя.

— Мы почему о Збандуте так убиваемся? — говорил Серафим Гаврилович. — Директор на заводе — главная лошадь. А лошади-то разные бывают. Есть коренники — те и сами тянут, и пристяжных заставляют тянуть; есть ломовики, чернорабочие лошади — сами тянут, ни на кого не надеются; есть головники — не тянут, а впереди бегут, скорость задают тем, что цугом впряжены. Ломовиком у нас Троилин был. А вот Збандут сам тянул и других заставлял. И скорость задавал. Только удержать его не сумели. Зато «Волкодава» сунуть нам сумели.

— У вас с ним случайно не личные счеты?

— Не у меня с ним, а у него со всеми на заводе личные счеты! — вспыхнул Серафим Гаврилович. — Я из-за личной неприязни в горком не ходил и сроду не пошел бы. А вот когда за людей щемит… Я на этом заводе сызмальства. С разнорабочего начал. Девичья фамилия, правда, иная — чернорабочий, но суть та же — куда пошлют. Потом перерывчик был, пока война шла, — на Урале работал. После войны тоже больше года чернорабочим мантулил — завалы растаскивал, чертовы кучи разгребал…

Замолк Серафим Гаврилович. Выдал заряд — и иссяк. Но Додока не отпускал его. Стал расспрашивать о том о сем, затем незаметно переключился на людей. Спросил, высоко ли оценивает он главного сталеплавильщика.

— Хм, это ж мой сын. — Серафим Гаврилович бросил недокурок в подставленную Додокой пепельницу. — Вы что, не знаете? Он Рудаев — и я Рудаев, я — Серафим, он — Серафимович.

— А кому лучше знать человека, как не отцу, — вывернулся Додока, подосадовав на себя, что попал впросак. — Вы, я чувствую, из тех, кто не дает спуску ни свату, ни брату.

— Лично я им доволен. И как сыном, и как работником. А об остальном пусть другие судят.

Так и не определил Серафим Гаврилович, выйдя из этого кабинета, будет иметь какие-либо последствия его разговор с секретарем горкома или не будет. С досадливым чувством, какое оставляет незаконченное дело, побродил по коридорам, зашел в промышленный отдел, где инструкторы ему были знакомы, — почти все взяты с завода, — потолковал с ними немного о всяком-разном и ушел.

А на улице его ожидала приятная неожиданность. Из подъехавшей «Волги» выскочил Гребенщиков и устремился в подъезд горкома.

«Скоро, однако, — обрадовался Серафим Гаврилович. — Скорее, чем можно было ожидать. И летит, как наскипидаренный».

Додока не только просмотрел премиальную ведомость, которую захватил по его просьбе Гребенщиков. Спросил о каждом — когда и за что сделано удержание. Гребенщиков помнил все удивительно точно. Не только какой балл выставил тому или иному работнику, но даже в какой день.

«Такую бы память да употребить во благо», — невольно подумал Додока. Небрежно бросив ведомость, сказал:

— Не вижу соответствия между результатами работы и суммой удержания. Особенно это касается начальника доменного. А соответствия можно было легко достигнуть. Даже при вашей балльной системе.

— Как это вы мыслите?

— Поставили бы пятерку человеку, которому уже влепили кол, — и сбалансировали б хоть часть удержания. У каждого бывают и падения, и взлеты.

— Плюс-минус… — усмехнулся Гребенщиков. — Нет, такую тонкую бухгалтерию я разводить не собираюсь.

— Значит, политика кнута? И эту меру воздействия, как я догадываюсь, вы придумали в ответ на требование Подобеда.

— У всякого руководителя есть два способа воздействия. Либо моральный, либо материальный. Когда запрещено рычать, остается

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.