И это называется будни стр. 534
произнесла Наташа.
— Добрый! Очень добрый, Талочка! — Глаголин был явно в ударе. — Если б ты знала, какая красивая формула получилась у меня! Как античная статуя! Как прелюдия Баха! Хоть на ноты перекладывай! Эта формула диффузии серы из стали в шлак при разных температурных условиях будет пригодна для всех случаев нашей металлургической практики. И для конверторов, и даже для мартенов любого масштаба. Ею я завершил целый раздел десульфурации. Но не это самое главное. На меня еще посыпались, как из рога изобилия, радости извне. Получил из издательства «Знание» договор на публикацию одной моей работы отдельной брошюрой.
— Работы, которую сделал, так сказать, совместно с Гребенщиковым? — ревниво спросила Наташа. Она относилась к этому альянсу неодобрительно.
— Нет, нет, это давнишняя — «Статистический метод определения коэффициентов…». Ну, да шут с ней. Длинно и замысловато. Конкретнее — договор на восемьсот рублей. Как говорят, детишкам на молочишко, а моей мамочке на должишки. Сколько их у нее, она держит в секрете и все обещает, что выпутается сама. Чудное утешение. И вот смотри еще.
Глаголин взял со стола конверт, извлек из него письмо на бланке, протянул Наташе.
Это было приглашение на работу в московский научно-исследовательский институт. Оговорен оклад, предоставление на первых порах комнаты в аспирантском общежитии, а затем и квартиры. Упомянута и возможность защиты диссертации на основании опубликованных работ.
— Понимаешь, как пригодится мне эта публикация? — Глаголин пристально смотрел своими близорукими глазами в глаза Наташи.
— Я рада за тебя, — сказала Наташа, возвращая письмо, но голос у нее был тусклый, а бровки подрагивали, и между ними прорезалась складочка озабоченности. — Собираешься дать согласие?
— Все это лестно и заманчиво. И Москву я люблю. — У Глаголина перебегала кожа на лице и на лбу, отражая усилие домыслить то, о чем спрашивала Наташа. — Но стоило ли покидать Москву, чтобы снова вернуться туда?
— Ты вернешься в другом качестве. Выросший.
— Но недоросший. Конечно, я не тот, каким уезжал оттуда, и совсем не тот, каким был бы там. Обидно и больно… Ну да ладно. — Глаголин тряхнул головой, словно отмахивался от докучливой мухи. Положил руки на плечи Наташи. — А тебе хотелось бы жить в Москве?
— Н-не знаю…
— Ну так вот: если я поеду, то только с тобой.
У Наташи растерянно захлопали ресницы. Не нашла ничего другого как сказать от неожиданности:
— А как же мама и папа?..
Глаголина даже перегнуло от неудержимого смеха.
— Ты сущий ребенок. У твоей мамы есть папа, у папы есть мама, а у них есть еще Юрий и Борис. Они не осиротеют, как-нибудь перебьются. Вот что будем делать с моей мамочкой?..
— Думаешь, она поедет вслед за нами? — Спохватившись, что сказала больше, чем полагалось бы в ответ на первое предложение, да еще сделанное в форме не очень конкретной, Наташа поправилась: — Вслед за тобой.
Но Глаголин понял запоздалую уловку и смотрел на свою подругу с нежностью. Она знала уже этот взгляд — чуть приспущенные веки, чуть затуманенные зрачки.
— Даже не вслед, — с горестной убежденностью сказал Глаголин, — она раньше нас там будет. Мы — поездом, а она — самолетом. И встретит на перроне с цветочками.
— Шутишь, конечно…
Глаголин снял очки, протер их мятым-перемятым платком, сказал, напрягая взгляд:
— Какие, Талочка, шутки!
— Но ведь можно устроить ее на работу.