Я дрался на Ил-2. Книга Вторая стр. 244
Понимаешь, свой, в своей эскадрилье. А мы стоим, а сзади такие разговоры:
— А что они стоят?
— Да у них свои старые счеты между собой.
И он заплакал. Я его не взял. Я же не знал тогда всей правды. Только после войны я узнал, что он притворялся зрячим. А тут метель была…
Такие переживания, что их не выразишь, получится «трали-вали». Понимаешь… Сижу в архиве в Гатчине, хохочу…
— Дурак, хотел летать, форму летчика носить. Ведь мог же убить себя.
Дежурная по читальному залу подходит:
— А что с вами? Вам плохо?
— Какой
плохо, к чертовой матери. Вот смотри, читай приказ маршала Жаворонкова…
— Армянин с вашего полка, фамилия его Маркусян. Из эскадрильи Банифатова. Что с ним произошло?
— Летчик-истребитель, Иван Иванович, а вот его фамилию забыл… Он известный летчик, у него было четыре ордена Красного Знамени. Мы с ним после войны встречались на аэродроме в Лебяжье.
Сопровождая штурмовики, обратил внимание на поврежденный, неуверенно летящий — шатающийся штурмовик. Подлетает, заглядывает в кабину. В кабине штурмовика лежит летчик, все лицо в крови, управляет, но ничего не видит, самолет шатается. А он начал ему подсказывать, тот услышал. Стрелок тоже начал летчику подсказывать. А аэродром был большой, широкий. И штурмовик сел, не разбился. Сел грубо, но сделал посадку…
После войны этот армянин написал мне письмо. Я написал ему, но ответ получил от его жены. Он не соизволил мне написать. Жена его мне ответила обтекаемо, ничего конкретного. Наверное, он обиделся, он, наверное, думал, что его надо наградить, и это правильно, ведь он спас самолет и спас себя и стрелка. Можно было и наградить медалью или орденом. Правда?
— Лейтенант Провоторов.
— Лейтенант Провоторов… После войны мы с ним встречались. Выпивали после войны.
Однажды я в момент атаки по эшелону вижу, что пушка зенитная разворачивается, а меня несет на эту пушку. Вдруг Провоторов с крутого пикирования: «ду-ду-ду-ду-ду» — и все вокруг пушки перемешалось. Все снес длинной очередью. У меня такие случаи тоже были. Ну, по крайней мере, один случай такой был. Я собрался стрелять в корабли. Но вижу, сейчас по всем моим ведомым будут бить. И я разворачиваюсь и стреляю по зениткам «бух-бух-бух». Отказался ради летчиков…
— Что Вы можете сказать о Юрченко?
— Юрченко — это был отличный инженер нашей эскадрильи. Например, можно упомянуть, была задача сделать так, чтобы моторы работали на наивыгоднейшем режиме. И это было достигнуто под руководством инженера полка Михаила Мелентьева, который имел высшее авиационно-техническое образование.
А Валя Юрченко после войны был начальником ШМАС — Школы младших авиаспециалистов морской авиации.
— А что Вы можете сказать о Чехлотенко?
— Война это не только «Ура!», не только патриоты, понимаешь. С разными комплексами люди, и все это — народ. С Чехлотенко у нас получился «раздрай» и причем очень серьезный. Мы получили по пять суток ареста за это от полковника Петрова. Я был не виноват, но все равно…
Когда мы начали воевать с аэродрома Каменка, было очень сложно. Тут и немцы листовки разбрасывают, «сдавайтесь…» и так дальше всякое-прочее. За всю войну только один летчик Кулаков, один-единственный перелетел на сторону немцев. Было это в начале войны, в 1941 году. У него жена работала