Я дрался на Ил-2. Книга Вторая стр. 248
и летим на Кавказ.
Мы вместе учились, когда под Самарой были сильные морозы. Мы там летали в училище. А я был старшиной отряда курсантов. Подбегает ко мне после полетов курсант Удальцов и говорит:
— Старшина, смотри, у меня слетели перчатки и вот, — забинтованные руки — обморозил руки, я пошел в лазарет, а женщина-врач говорит: «Плохо, у вас тут омертвели кости, придется отрезать три пальца».
— Но тут, — говорит Удальцов, — подходит ко мне нянечка и говорит: «Сыночек, эта ведьма тебе отрежет пальцы, а у меня есть настойка на травах. Руку надо каждый день перевязывать, мочить и менять каждые три часа, чтобы свежий настой был. И если бы ты отпросился на три дня, я бы тебя вылечила, спасла пальцы».
Я говорю:
— Иди.
А командиру эскадрильи капитану Николаеву не доложил. Через два дня обнаружили, что Удальцов в самоволке. Если трое суток отсутствуешь, это уже дезертирство. Меня сняли со старшины, правда, втихаря. А Ефим приходит, пальцы нормальные, только белые все. Пальцы не отрезали. Вот такая штука. Он мне был благодарен. Прилетели к нему в Тбилиси. Я там побыл несколько дней.
Прошло время, вдруг звонит мне его сын Володька:
— Дядя Леша, папа погиб.
Его жена прилетала
разбираться, ночевала у меня. Оказывается, ночью он прилетает, садится на свой аэродром. А ему говорят:
— Садись на второй во Внуково.
Он на второй, а там говорят:
— Уходи на второй круг, потому что надо дать приземлиться сначала иностранцу.
Ночь, снег идет, метель. Ну, он ушел на второй круг. Какой-то дурак в конце аэродрома поставил ящик с песком, на случай пожара. Ему дали команду «уходи на второй круг» уже тогда, когда он приземлялся, возле земли. Ну, он дал мотор, а моторы разные, и самолет чуть наклонился. Если бы он чуть выше был, он не задел бы крылом за ящик с песком. Чуть-чуть, и все. Все остались живы, по-моему, кроме него. И еще стюардесса поломала позвоночник. Она стояла, а все сидели.
А какой летчик был! Он был в плену, бежал из плена… Он мне про это рассказывал…
— Про Суслина что можете сказать?
— Про командира 35-го полка Суслина Ивана Федоровича я хочу вот что рассказать.
Залетаем мы на Синявинские высоты. Там все ветки сосен сбиты снарядами, и стволы как столбы стоят. И мы между ними крутимся. Прилетели домой. Я ему докладываю, что оружие нормально работало, материальная часть тоже. Он говорит:
— Ты хорошо держался. Молодец.
Без всяких эмоций — «хорошо, нормально». Суслин серьезный был, по выражению лица ни о чем не догадаешься. Тут подходит техник:
— Товарищ майор, в Вашем фюзеляже застряла мина.
— Как это застряла?
— Мина пробила деревянный фюзеляж, а стабилизатор торчит наружу.
Фюзеляж был деревянный — спрессованная древесина. Самолет оттащили подальше от стоянки — вдруг взорвется. Вырезать начинают. А вырезали у многих самолетов повреждения часто — штурмовикам здорово перепадало. Один старый самолет летал, наверное, с начала войны, весь был в заплатах. Невооруженным взглядом видно, что пропилено, приклеено, прибито. А тут — мина торчит…
Ну а как написать о том, что я любил командира? Он меня уважал, но где-то и «зажимал». И я знаю, что он был несправедлив к другому моему ведомому, у которого было