Я дрался на Ил-2. Книга Вторая стр. 257
конечно, можно, мы же не в человека целимся.
— Можете вспомнить вылет, когда хорошо попали?
— Эшелоны. Мы целым полком на эшелоны летали. После нас все горело, но и мы потеряли ведущего. В Сувалках, на границе Белоруссии с Польшей, мы летали шестеркой и уничтожили батальон пехоты. Нам никто не противодействовал, так что можно было сделать много заходов. Мы до того распохабились, что прямо вдоль окопов ходили.
Еще баржу топили. Одно попадание было, но она не взорвалась, сразу не утопили ее. Стреляли, по палубе люди носились, ныряли в воду. Знали, что по воде никто не будет бить. Там не одна баржа была. Не одной ведь баржей фронт снабжали, верно?
— Удары подтверждались фотоконтролем?
— Да. Два фотоаппарата стояли. Самолет выходит на цель, бомбы падают, и включается фотоаппарат. Чуть-чуть под углом снимки получаются. Потом уже у всех стояли кинофотопулеметы. Там время показано — ничего не соврешь.
— По своим попадали?
— Нет. Хотели один раз нас зажучить, но не получилось. Кто-то ударил… Вроде по времени мы там были, но оказались другие. И потом, у нас же фотографии, такие большие листы.
— Самые сложные цели?
— Танки. Во-первых, они самые прикрываемые. Если мы низко спускаемся, они бьют прямой наводкой прямо по нам. А во-вторых, у каждого пулеметы.
— Когда психологически тяжелее стало воевать: в начале или в конце войны?
— Одинаково. Положено, давай — и все. Чего переживать?! Мне говорили техники, что я всегда улыбаюсь.
— Случаи трусости были?
— У нас не было. У нас был один летчик, Моргунов, его все время рвало, он даже летал с открытой кабиной, без «фонаря».
У нас был другой случай. Где-то на юге, около Мелитополя, пошли шестеркой, и один летчик запоздал с выводом из атаки. Проходит выше меня и сбрасывает бомбы прямо на мой самолет. Я думаю, ну и все! Хорошо я был прямо под ним, а не сзади: бомбы все сзади остались. Подлетает к ведущему и как даст ему в бок! Это был еще 1943 год, приемников особенно не было, скорость после вывода сумасшедшая — 500 километров. В общем, сбил своего ведущего, лейтенанта Заплавского, и тот погиб. А он полетел обратно. После этого с ним никто не хотел летать и куда-то его отправили. Потому что нельзя зевать. Все входят в пике, и ты должен войти, а ты рот разинул! Прозевал, тогда не иди, тогда оставайся наверху, ты же своих угробишь!
Вот с 1949 года по 1953 год я был в оккупационных войсках в Германии. Мне сообщили, что бывшее мое звено — Чикризов и Изотов — сошлись на пикировании. Ну, Изотов холостяк, он пил много, а когда летаешь, нельзя пить. Маневр нужно рассчитывать на дурака, будешь рассчитывать на умного — убьют.
— Таких случаев, что летали пьяным, не было?
— Нет. С похмелья — может быть. Но мы рано почти не летали, первый вылет примерно в 11.00.
— Сколько вылетов делали?
— Сколько надо наземным войскам. Максимально — два, три. Четыре делал один раз. Это физически тяжело.
— Нервное напряжение сказывалось?
— У меня такой характер: когда мне что-то грозит, я расслабляюсь. Лечу — улыбаюсь, смеюсь, шучу. Почему я должен плакать, переживать? Все равно будет