Я — матрос «Гангута»! стр. 116
ворвались в первую линию обороны и сломили сопротивление. Часть колчаковцев сдалась в плен, а часть бежала на следующую линию.
Снова дрожала от взрывов земля междуречья, а несжатые поля пшеницы и ржи постепенно засыпались снегом.
Снова на пути те же населенные пункты, снова ожесточенные схватки за Шабалино, за Армизонское… Ночью сушились в деревнях, а у тех, что оставались в окопах, примерзали полы шинелей к стенкам.
В каждой освобожденной деревне мы наводили справки о Саше Сидоровском, расспрашивали пленных, количество которых все возрастало. Но никаких следов обнаружить не удавалось. Но однажды, едва вступили в деревню, к комиссару пришел взволнованный старик и рассказал, что с месяц назад колчаковский офицер на площади зверски изрубил красного бойца.
— Вот что подобрал я, — протянул он обрывок фотографии.
На обрывке была изображена часть головы в бескозырке с надписью «Гангут».
— Саша! — печально сказал я, не удержав слез.
С окровавленным кусочком фотографии в руках я вспоминал Сашу. Перед моим мысленным взором он представал то на тотемском книжном складе, то в Вологде перед отправкой, то на Каме, то в окопах междуречья.
* * *Все чаще солдаты противника попадали в плен. Как-то нам сдалась большая группа. Пленные поведали историю, свидетельствующую о разложении колчаковского войска. Факт настолько примечателен, что Бондарь послал об этом специальное донесение. Я воспроизвожу его:
«Наши полки, — рассказывали пленные, — формировались в июле. Все мобилизованные не хотели воевать с красными. Формирование было закончено, и нас собрались отправить на фронт. Мы все отказались. Но так, как мы не были вооружены, то, выбрав руководителя, организованно направились к складам оружия. Сняли там часовых и приступили к вооружению. Командование направило для подавления нас офицерский ударный батальон. Мы вступили с ним в перестрелку. Офицеры разбежались. Тогда против нас выделили вдвое больше офицерских частей и начали окружать с двух сторон. Пришлось сдаться. Офицеры с нами расправились. Они расстреляли 1200 человек из 3-го полка и несколько меньше из 4-го. И силой нас отправили на фронт. Уходя на фронт, мы дали друг другу слово, что при первой возможности перейдем на сторону красных.»
Боевой подъем советских войск рос, как говорится, на глазах. 22 октября 51-я дивизия вернула Тобольск, а через восемь дней 5-я армия освободила Петропавловск. Наша дивизия вышла к берегу реки Ишим. Теперь бойцы твердо верили, что колчаковцам не повторить контрнаступления: здорово мы их тряхнули.
Как и вся дивизия, наш полк интенсивно готовился к форсированию Ишима. Мы провели заседание партбюро, потом собрание коммунистов, на котором обсудили итоги недельного наступления и задачи, связанные с боями за Ишим.
Опыт форсирования рек у нас имелся немалый, так что Ишим — второй левый приток Иртыша — серьезной преграды не представлял. К тому же колчаковцы стали не те. В этом мы убедились, приступив к форсированию реки. Того ураганного огня, который пришлось испытать на Каме и Тоболе, здесь мы не встретили. Правда, за город Ишим схватка была жестокой. Из нашей дивизии в том бою участвовал лишь 2-й кавалерийский дивизион, отличившийся дерзкой отвагой. Командир дивизиона К. К. Рокоссовский за проявленный героизм был награжден орденом Красного Знамени. (Впоследствии военный талант маршала Рокоссовского во всем блеске раскроется на полях Великой Отечественной войны.)
Итак, закончилась наступательная операция в междуречье,