Я — матрос «Гангута»! стр. 117
продолжавшаяся почти два с половиной месяца. Несмотря на потери, у каждого из нас брало верх чувство гордости: мы сломали здесь хребет колчаковской армии. Ее потери были огромны. Лишь один наш полк пленил в междуречье 2517 солдат. Моральный урон противника был неисчислимым: солдатские массы потеряли веру в «верховного правителя».
Сожалею, что не сохранил в памяти названия той деревни, в которой произошла трагическая гибель Саши Сидоровского. Через шесть десятилетий меня тронула инициатива инженера-нефтяника В. А. Сидоровского. Внучатый племянник Саши, он во время отпуска предпринял поиск, объехал на своей машине много деревень с расспросами. Правда, точно установить место не удалось, поскольку стариков в живых осталось мало и к тому же колчаковцы чуть ли не в каждой деревне устраивали казни красноармейцев.
Кстати, скажу и о судьбе Валентина Сидоровского, славного преемника боевых традиций. В годы Великой Отечественной войны, лишившись родителей, пионер Валя стал сыном 665-го стрелкового полка. Вот что пишет о нем в своих воспоминаниях Герой Советского Союза, бывший командир 216-й стрелковой дивизии В. У. Воронов:
«На крымской земле к нам заявился с двумя коровами пастушок в постолах с кнутом. Его мать расстреляли гитлеровцы за связь с партизанами. Мальчик остался с нами. Его зачислили во взвод разведки. Несколько раз Валя Сидоровский ходил по селам, занятым фашистами, якобы искал отбившуюся от стада корову. Особую ценность представляло его сообщение о прорывающемся к Севастополю подразделении немцев.»
Мне остается добавить, что при освобождении Севастополя 7 мая 1944 года Валя был ранен. После войны Валентин Сидоровский получил высшее образование, стал инженером, кандидатом технических наук.
Новый порывНа очереди — Омск. О нем разговор давний. Как же! «Столица верховного правителя». Как-то он будет защищать ее после поражения в междуречье? Интерес к Омской операции был всеобщим. Красноармейцы бурно выражали желание схватить адмирала-разбойника.
Из политотдела пришла разнарядка на военную учебу. Надлежало выделить нескольких человек. Мы с комиссаром занимались подбором кандидатур. Речь шла о подготовке командиров из своей среды, чтобы они, пройдя обучение, стали не менее знающими, чем военспецы. И вот с добрыми напутствиями проводили Н. В. Ляпина, С. Ф. Беляева, других товарищей.
Неожиданно и мне пришлось попрощаться с малышевцами. Меня переводили в 267-й полк на ту же должность — председателя партийного бюро. Несколько озадаченный, отправился к новому месту службы без задержки. Комиссара на месте (в крестьянской избе) не оказалось. Встретил меня его помощник — большелобый, с резко очерченными губами. Широкие брови нависали на глаза и придавали серьезность выражению лица.
— Давайте знакомиться: Шутылев Михаил Ефимович.
Суховатый по виду, он оказался разговорчивым. Рассказал о потерях полка в последних боях, о прибывшем пополнении. Горячо заговорил о комиссаре.
— Замечательный человек!
Я кивнул в знак согласия. Шутылев, видно, принял это за сомнение, энергично продолжая характеризовать Кожевникова.
— Вот увидите, увидите!..
Шутылев что-то начал говорить и смолк: в дверях появился Кожевников.
— Митя! — воскликнул он, шагнув с протянутой рукой. — Пришел?
Губы бантиком, смеющиеся глаза (знакомая манера выражать удовлетворение). Я сразу понял, что мой перевод — дело его рук.
— Прийти-то пришел, Сергей Николаевич, но смысла не вижу. Какая разница?
— Разница большая, Дмитрий Иванович. Малышевский полк выводится в резерв, а наш пойдет передовым. Айда с людьми знакомиться!
Шутылев ворошил