Я — матрос «Гангута»! стр. 26
судьбу товарища матросы не расходились. Только к рассвету сетку удалось закрепить, и линкор направился на фарватер противника, где эскадренные миноносцы ставили мины.
По возвращении из похода командир корабля капитан 1 ранга Кедров перед строем объявил Полухину благодарность и, порывшись в кармане, вынул золотую монету, вручил ее гальванеру.
Много суждений вызвала эта награда. Одни говорили, что Полухин, не щадя жизни, шел на спасение корабля, другие осуждали его за то, что помешал рассчитаться с бароном за гибель матроса. Мне запомнился диалог в аккумуляторной каюте. Мазуров упрекал Полухина:
— Какого черта ты полез за борт? Или захотел заслужить благодарность флигель-адъютанта его императорского величества?
— Не горячись, Паша, — охладил его пыл Полухин. — Если бы не я, полез бы другой, а сетку так или иначе закрепили бы. Вот и решил, как ты говоришь, выслужиться… Нам, товарищ дорогой, надо всегда быть на хорошем счету у начальства. Это ведь тоже конспирация.
Ну а как же с матросом, в гибели которого был виноват Фитингоф? Кедров приказал тщательно расследовать, но не обстоятельства гибели матроса (это его нисколько не тронуло), а то, кто посмел угрожать барону. Вот она, справедливость флигель-адъютанта его императорского величества!
Бью в колоколВ полночь я заступил на вахту возле склянок. В предутреннем тумане к бортам «Гангута» подвели баржи с углем. Сразу же после завтрака роты разошлись к местам погрузочных работ, на кормовой башне загремел духовой оркестр. Аврал начался.
На дне баржи в тучах угольной пыли снуют матросы. Они лопатами насыпают уголь в большие, окантованные веревками мешки и носят их к отверстию в палубе. На стальной трос при помощи специальных петель нанизывают по пятнадцать — двадцать мешков.
— Вира!
Мешки поднимаются вверх и тяжело ложатся на палубу.
Еще тяжелее тем, кто разгружает баржи без крана. Шестипудовые мешки из барж выбрасывают на беседки, а с беседок — на палубу линкора. Там только и слышно:
— Раз, два — взяли!
Больше получаса на беседке не выстоишь.
Подошли новые баржи. Казалось, авралу не будет конца.
В короткие перекуры матросы открыто говорили о том, что с войной надо кончать. Кое-кто даже призывал брать оружие, захватывать корабли, идти в Кронштадт и Питер, поднимать рабочих. Прошел слух, что в полдень на «Императоре Павле I» начнут вооруженное восстание, что сигналом к восстанию явится холостой выстрел из орудия. Матросы горячились:
— Пусть только начнут — поддержим!
Мы ждали сигнала. А Мазуров предложил сфотографироваться на память об этом дне. Все дружно подхватили. Не помню, откуда взялся фотоаппарат и кто произвел съемку. Быстро уселись мы на куче антрацита с лопатами, чумазые от угольной пыли, но в приподнятом настроения. (В 1930 году снимок вместе с моими воспоминаниями об этом дне был опубликован в журнале «Красноармеец и краснофлотец».)
Но вот наступил полдень. Сигнала все нет и нет.
На «Императоре Павле I» закончили аврал. Завершили погрузку и на «Петропавловске». А к нам все подходили новые баржи. Больше семидесяти пяти тысяч пудов угля переворошили за день, но впереди еще приборка.
Едва дотянули до вечера, едва дождались команды «Закончить приборку». Все направились в баню. А в бане забился сток для воды: на полу выше щиколоток пенились грязные смылки. Крик,