Я — матрос «Гангута»! стр. 48
Нет, братцы, тут не все гладко! А потом с войной… Войну затеяли капиталисты, а революция кончать ее должна, так, что ли?
— Да что ты про войну? Скобелев же объяснил: не хотят немцы с нами мириться — и баста, — возражал молодой матрос.
Дебаты не умолкали ни на минуту. Всех до единого взбудоражила, задела за живое революция, заставила задуматься о многом.
Только под вечер вернулся посланный на «Павел» Лемехов. Он сообщил, что к нам на базу приехали делегаты из Кронштадта. Они возмущались нашими порядками, особенно тем, что в Гельсингфорсе вольготно себя чувствуют разные соглашатели вроде эсеров и меньшевиков, доказывали, что Гельсингфорсское отделение РСДРП стоит на меньшевистских позициях, а сам Гарин никогда большевиком не был. Таких «революционеров» в шею гнать надо.
В этот день мы впервые собрались открыто. В семнадцатый кубрик пришло человек двадцать пять — тридцать: Талалаев, Куковеров, Хряпов, Куликов, Хомутов, Максимович и другие. Многие были удивлены, увидев здесь лейтенанта Шуляковского. Во время событий 1915 года ему здорово досталось, кто-то из матросов даже пробил офицеру поленом голову, и Шуляковский недели две пролежал в судовом лазарете. Все причисляли его к лагерю наших противников, но неожиданно я узнал, что Шуляковский подружился с Подобедом и Комаровым, был посвящен во многие наши дела, встречался с Санниковым.
Слово взял Лемехов:
— Товарищи! В столице образовалось двоевластие: с одной стороны — избранный народом Совет, с другой — Временное правительство во главе с князем Львовым. Вот теперь и рассудите сами. Если правительство возглавляет князь, то ясно, куда оно будет гнуть. Сегодня приехали к нам кронштадтцы, они у себя избрали свой Совет — большевистский. Вместо полиции и жандармерии организовала милицию, возглавляет ее большевик, лейтенант Ламанов. Они всех, кто за царя и войну тянет, арестовали.
— Есть предложение, — обратился к собранию Расторгуев, — записать: повсеместно разоблачать эсеро-меньшевистскую болтовню, никакого объединения на единой платформе, требовать мира и прекращения братоубийственной войны.
— И еще запиши! — говорил кто-то. — Потребовать от судового комитета, чтобы выделили делегацию для посылки в Кронштадт. Надо разыскать следственные документы а узнать, кто предавал матросов в девятьсот пятнадцатом.
— Правильно! Провокаторов надо вывести на чистую воду!
— Есть! Так и запишем!
— Пиши, Расторгуев, — говорили матросы, — чтобы судовой комитет строго выполнял приказ № 1 и требовал его выполнения от командования.
Собрание это я хорошо запомнил еще и потому, что в тот день мне было присвоено звание старшины и поручено заведовать электроприборами на центральном посту.
«Волна»В первой декаде марта прошел слух, что на корабли возвращаются политкаторжане и ссыльные. На «Гангут» прибыло человек двадцать из тех, что проходили по процессам 34-х и 20-ти. Большинство из них сразу же получили отпуск, уехали на побывку домой и назад не возвратились. Остались на корабле Маслов и еще несколько матросов.
Среди политкаторжан я встретил своего друга Александра Ерофеева.
Хотелось с ним обстоятельно поговорить, но он оказался тяжелобольным.
— Обо всем напишу тебе, Митя, как поправлюсь.
Переписка с ним была короткой (вскоре Ерофеев умер), но все же Александр успел ответить на мой вопрос о предателях на корабле.
На «Гангуте» я встретил и Дмитрия Круглова. Я уже сообщал, что он был отправлен на суд с группой свидетелей. Но, как выяснилось, его привезли в Кронштадт по ошибке —