Янтарь и Лазурит стр. 40
что речь шла о Рури. – При чем тут он?!
Чинхён, на чьей щеке осталось пятно от чернил, замялся, но все-таки продолжил:
– В общем, поначалу я пытался травить их как обычных насекомых, но ничего не вышло. Затем по Сонбаку пошли слухи, что монах отлавливает нечисть за небольшую плату, и им оказался твой друг Шуаньму. – Как и Кохаку, Чинхён тоже не мог правильно выговорить нынешнее имя Рури. – Тогда я обратился к нему. Насекомые, нечисть – какая разница? Правда, в итоге эти вредители все-таки оказались нечистью из… как его там? Чаньмо? – В диалекте Сонгусыля в основном встречались шипящие звуки вместо свистящих, «сю» произносили как «шу», ничего похожего на «ц» у них и вовсе не было. Сложное название Цзяожи вошло в обиход за последние двадцать лет лишь потому, что монахи охотились на нечисть и пользовались расположением короля.
Кохаку на мгновение открыла рот, но заставила себя прикусить губу и промолчать, пока ее друг продолжал:
– Не суть, монах Шуаньму поймал их в этот мешок. Чтобы избавиться от них, мне нужно очиститься, – Чинхён указал рукой на курильницу, стоявшую у его ног, – и выпустить этих муши на болоте.
Вторую руку он вытащил из-за спины и показал крепко завязанный мешок, в котором, должно быть, и сидели хицубокуси-но-муси. Кохаку сглотнула и потерла лицо, надавливая ладонями на веки, слабо улыбнулась, однако не смогла справиться с образами перед глазами.
Нахлынули воспоминания из далекого прошлого.
Она сидит на напольной подушке за низким столиком – перед ней лежат дощечки для письма, тушечница и кисть – и скучающе смотрит в закрытое окно. Солнечные лучи стараются прорваться через рисовую бумагу и манят своим светом и теплом, тени рисуют узоры на ее рукавах.Женщина с длинными белыми волосами, связанными красной лентой на уровне колен, осторожно стукает ее тонкой палочкой по голове и привлекает к себе внимание. Ее пушистые уши умиротворенно расслаблены, в то время как все девять хвостов угрожающе приподняты.– Кохаку, – строгим, но одновременно мелодичным голосом окликает женщина, – какие три иероглифа я сказала прописывать?Кохаку отрывается от окна и виновато прижимает собственные лисьи уши к голове.– Ти?.. – называет она первое, что приходит на ум, и чувствует, как взгляды остальных детей устремляются в ее сторону.Белая лисица принимает ее ответ и складывает руки, покачивая своей палкой, но хитро прищуривается и снова спрашивает:– Почему я сказала прописывать этот?Дети откладывают кисточки и с интересом наблюдают за Кохаку, пока сэнсэйпрохаживается среди их столов.– Потому что мы должны знать обо всем!От ее слов так и исходит уверенность.– Какой второй? – настойчиво продолжает белая лисица.Скучающая Кохаку пропустила весь урок мимо ушей: манящее солнышко и безграничный океан всего в шаге от нее, а она вынуждена сидеть на занятии.– Эм… – задумчиво тянет она, а кто-то из детей шепчет:– Ты близка!И ловит на себе сердитый взгляд белой лисицы.– Ан!– тут же всплывает в памяти Кохаку, и она сразу выкрикивает свой ответ. – Милосердно относиться ко всему живому!Белая лисица возвращается к ученице и наклоняется к ней со следующим вопросом:– Какой же третий?Кохаку осознает, что больше не помнит ничего, в голове одна пустота, встревоженно оглядывает остальных детей, но те опускают уши и отворачиваются. Кажется, и они не назвали бы все три.Вдруг рвется бумага сёдзипо всей длине, и в комнату с радостными