Японский парфюмер стр. 7
с молоком, из шкафа — хлеб и любимое абрикосовое варенье и присела к столу, уставившись в пространство. Мысли мои были путаными и бессвязными и сводились к вопросу: «Что же делать?» Допив молоко, я послонялась по дому, включила и выключила телевизор, взяла книгу, начатую накануне, и сразу же отложила. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Скрипел, мотаясь на ветру, жестяной фонарь с полумертвой лампочкой, место которому было в краеведческом музее, в отделе «Родной город на рубеже веков»; гнулись тонкие стволы деревьев; крупные капли дождя тяжело плюхались на подоконник. Пустая улица напоминала гротескные театральные декорации…
— Хочешь ввязаться? — возник ниоткуда Каспар.
Я пожала плечами.
— Тебе ее жалко?
— Жалко. Бедная женщина…
— Но не только поэтому? — нудно выпытывал он.
— Не только.
— Чувствуешь себя виноватой?
— А что я могла сделать?
— Ты не ответила!
— Тебе не надоело? Прокурор выискался! Да, я чувствую себя виноватой. Признаю себя виновной. Доволен?
— В чем же?
— Ну… я могла попытаться узнать о ней побольше, расспросить, успокоить, пообещать помощь. Обнять, погладить по головке, наконец!
— Она была в шляпе!
— Образно выражаясь. Отстань, а? Взять за руку, отвести домой… И тогда, может, она осталась бы жива. Иногда достаточно любой мелочи, чтобы человек передумал, — участия, доброго слова…
— Ты действительно веришь, что могла бы помешать ей… умереть?
— Не знаю… Верю? Нет! В том-то и дело, что я не верю, что ей действительно нужна была помощь! Что-то было не так. Все было не так! Рыдания, слезы, отчаянные всхлипывания, кружевной платочек, все как полагается, но словно понарошку, не в жизни, а в кино. Всего с избытком, как в пьесе дилетанта!
— Пытаешься оправдаться? Судя по тому, что она мертва, причина просить о помощи у нее все-таки была.
— Но… в том-то и дело, что она ни о чем не просила!
— Человек звонит, умоляет о встрече, плачет, и… ничего?
— Представь себе! Ничего, ровным счетом. Поднимается и чуть ли не с улыбкой уходит. Обещает перезвонить. Да ты и сам все слышал.
— Но тогда в чем же твоя вина? — развел руками Каспар.
— Ни в чем, наверное.
— Может, просто любопытство? Простое нормальное человеческое любопытство? Желание сунуть нос и разнюхать: что же там случилось на самом деле? Самоубийство или… нет? Может, убийство?
— Нормальное человеческое любопытство! Может, хватит? Я устала и хочу спать. — Я зевнула.
— А может… — продолжал зудеть Каспар.
— Отстань!
— Сейчас! Дослушай, пожалуйста. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Тебе же до смерти хочется … ох, извини, не к ночи будь помянуто! Тебе же очень хочется продемонстрировать замечательную женскую интуицию, о которой говорил следователь. Найти то, чего они не заметили, не поняли и не истолковали как надо. Вставить им фитиль! Ну, признайся! Хочется?
— И в мыслях не было ничего подобного! Не выдумывай!
— Так бы и говорила! — хмыкнул Каспар. — Спокойной ночи, госпожа сыщица!
Глава 2. Ситников и другие
Утренний мир был чисто вымыт ночным ливнем и высушен легким теплым ветерком. Тучи, освободившись ночью от лишней влаги, превратились в ослепительно-белые облака, парусниками мчащиеся по синему небу. Потоки воды с небес сорвали последние желтые листья с деревьев, теперь их обнаженные ветви выглядели вполне по-весеннему. Если притвориться, что не замечаешь пестрого шуршащего ковра под ногами.
Восемь утра. Радиостанция «Народный