Юность Маши Строговой стр. 107
такое? — удивилась Маша.
Присев на ручку огромного кожаного кресла, в котором утонул Усков, она сказала:
— Юрочка, не хитри. Признайся лучше: объяснился ты с Ниной или все еще нет?
Едва произнесено было это магическое имя, в сердце Ускова забушевал вулкан, и, перебивая себя стихами Пушкина, Блока, Маяковского, он нарисовал картину такой грандиозной любви, что сам был потрясен и подавлен.
Возвращение Ниной Сергеевной книг было финалом.
— Она вернула тебе книги? — спросила Маша.
— Да, вернула! — мрачно подтвердил Усков.
— И сказала, что ненавидит древнюю литературу?
— Да, сказала. Но ты понимаешь, что дело не…
— И запретила тебе ее провожать?
— Да, запретила.
— Юрочка, поздравляю! Она в тебя влюблена.
— Повтори! — рявкнул Усков, вскочив с кресла.
— Она в тебя влюблена. Надо быть настоящим бревном, чтобы самому не догадаться.
Юрий поднял портфель, сунул под мышку и шагнул в прихожую.
— Вспомнил одно дело… — пробормотал он в замешательстве. Одной рукой неловко надевая пальто, он спросил: — Ты уверена?
— Да.
— Ты основываешься на своем опыте?
Кажется, он напрасно задал этот вопрос.
— Иди, Юрий, иди. Скажи ей все прямо.
Он выбежал.
Маша осталась одна.
"Неужели и в самом деле ты одна во всем свете?"
Но нет. У нее была школа.
Маша всё любила в школе. Коридоры, полные шума и света, с картинами и портретами великих людей на стенах, свой класс, населенный веселыми и озорными ребятами, учительскую, где она встречалась не только с Борисовым. Пожалуй, с ним Маша встречалась реже всего. Время от времени она выслушивала распоряжения Борисова, и ни одно, самое разумное, ничего не задевало в ее сердце — так вошло в обыкновение Евгения Борисовича обволакивать любое живое дело казенностью и скукой.
То, чем жили учителя, существовало помимо Борисова. После уроков в учительскую ураганом врывалась Нина Сергеевна. Бросив на стол тетради и книги, она, сердясь или ликуя, начинала громко рассказывать о происшествиях за день. И Маша убеждалась: у Нины происходят события, похожие на те, что и в ее классе. Так же ссорятся, дружат, растут. Машу привлекала открытость, с какой Нина Сергеевна рассказывала о трудностях и своих неудачах.
Маша любила учительскую за то, что здесь редко хвалились победами, чаще привыкли говорить о том, что еще не достигнуто.
Постепенно она начинала понимать, что тон доверия и требовательности к себе в коллективе учителей задается директором. Федор Иванович часто держался в тени, он больше слушал, чем вступал в разговоры. Но когда возникал спор и две стороны не могли договориться, когда Юрий Усков, наступая на Нину Сергеевну, до хрипоты в голосе убеждал ее в том, что "железная" дисциплина во втором "Б" подавляет индивидуальность детей, последнее слово оставалось за директором.
Федор Иванович владел счастливым даром — он умел разглядеть в человеке основное.
"Чем разнообразнее одарены учителя, тем лучше для школы" — такова была точка зрения директора.
Маша помнила, что он однажды сказал, побывав у нее на уроке: "Литература воспитывает чувства".
Угадал ли он в Маше способность заражать мальчиков тем волнением, которое в ней самой вызывало искусство?
"Однако удача на одном уроке может быть и случайной, — заметил директор. — Должна