Юность Маши Строговой стр. 106
пыла и красноречия, а вот с Ниной Сергеевной никак не могут договориться.
Беда заключалась в том, что с некоторых пор именно с Ниной Сергеевной Усков терял красноречие. Он произносил, что-то бессвязное или принимался подробно излагать какой-нибудь раздел из древней литературы.
Он провожал Нину Сергеевну переулками до Никитских ворот и, взглядывал украдкой на ее коротенький, покрасневший на морозе носик и черную прядку волос над маленьким ухом, сообщал о том, что существуют такие-то варианты исторических песен об Иване Грозном.
Однажды Нина Сергеевна остановилась и почти со слезами в голосе воскликнула:
— Ненавижу вашу древнюю литературу! — Она топнула ногой и сказала: — Не смейте больше меня провожать!
На следующий день она возвратила все его книги. Это было ударом, жизнь потеряла смысл.
Юрий напрасно ждал каникул. Каникулы только увеличили бедствие. Он не мог ухитриться застать Нину Сергеевну в школе. Похоже было, что она его избегает. Работа Ускова о русской повести XVI века безнадежно застряла на месте.
В унынии, небритый, Юрий явился наконец к Маше. Он сел в старое кожаное кресло, настолько глубокое, что колени его пришлись почти вровень с носом, поставил к ногам портфель, закурил и мысленно процитировал ту фразу из Блока, которая все эти дни сопровождала его подобно зловещему аккомпанементу:
Вот новая ноша!
Пока не раскроет могила сырые объятья,
Тащиться…
Усков повторял про себя эту фразу на разные лады и в конце концов стал находить в ней какое-то мрачное утешение. Но сейчас он не рискнул декламировать Блока.
Как ни был Усков погружен в созерцание собственных переживаний, он не мог не заметить перемены, какая произошла с Машей.
Юрий подумал со стыдом, что давно уж ее не видит, не знает, как она живет, хорошо ей или неважно на свете; скорее всего, неважно, а ведь именно он когда-то сказал: "Помни, у тебя есть друг".
"Что же такое с ней? — в тревоге размышлял он, силясь понять то, что поразило его в Маше. — Пожалуй, похудела, но не так уж сильно. Немного бледна, но и это не то".
Новое, что увидел Усков в Маше — во взгляде, в улыбке, когда смеялись одни губы, а глаза оставались серьезными, и даже в позе, даже в движениях, — было угрюмое, сосредоточенное спокойствие. Оно-то и напугало Юрия. Он вспомнил недавние институтские годы, лекции, семинары, кружок по философии и то горячее личное вмешательство Маши в каждое дело, когда так естественно и щедро раскрывалась ее душа. Теперь, за этим странным спокойствием, как за маскировочной шторой, душа ее была непроницаема и глуха.
Так как любой жизненный случай в воображении Юрия вызывал литературные ассоциации, то и теперь он, пораженный, сказал:
— Что случилось с тобой, Маша? Ты похожа на Лизу Калитину, когда она решила уйти в монастырь.
— В монастырь? Нет, и для того времени это был слишком простой выход, — сказала она, подумав.
Юрий был озадачен.
— Ты все еще помнишь Ми… Ми…
Он хотел спросить Машу, неужели до сих пор она мучается любовью к Мите Агапову, но, споткнувшись на первом слоге, выпалил нечто совсем несуразное:
— Ты все еще помнишь Ми… Ми… тот воскресник, когда мы разгружали на станции саксаул?
— Что