Юность Маши Строговой стр. 11
в институт без документов?
— Но ведь он только подтвердил, что я действительно училась в московском вузе. А документы теперь прислали.
— Ага, подтвердил? А говоришь, что не знает!
Маша избегала встречаться с Валентином Антоновичем.
Иногда, поискав ее глазами среди других, профессор спрашивал:
— Где же моя землячка?
— Строгова день и ночь учится, — спешила вступить в беседу Ася. — Она очень усердна.
— Усердие — одна из добродетелей, — улыбнулся профессор.
Ася истолковала его слова по-своему: кому не хватает таланта, приходится стараться. Она провожала Валентина Антоновича до профессорской, всегда имея в запасе заранее придуманную тему для разговора.
А Маша шла в читальню и, положив перед собой стопку книг, долго сидела над ними.
Связь между жизнью народа и жизнью искусства открывалась перед нею все значительней и яснее. Так Маша пришла к Маяковскому.
«Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!..»
Разумеется, она читала Маяковского и раньше, в десятилетке. И тогда эти строки ей были известны, но по-настоящему они зазвучали для нее только теперь. Только теперь она поняла: истинное искусство с народом.
В этом ее убеждали книги, над которыми Маша забывала о голоде. Стихи на газетных полосах, которые писались между боями, и, может быть, где-то в окопе, стиснув, как она, зубы, их читал Митя Агапов. Убеждали лекции профессора Валентина Антоновича.
В декабре радио принесло известие: начался разгром фашистов под Москвой.
Маша бежала институтским коридором, готовая кинуться на грудь каждому встречному.
— Под Москвой немцев бьют! Вы слышали? Наши гонят фашистов!
Вдруг она увидела Валентина Антоновича. Он шел навстречу, бледный, в пальто нараспашку, галстук сбит набок, колечки волос беспорядочно спутаны.
— Валентин Антонович! — закричала Маша и всхлипнула.
Он посмотрел на нее незнакомо, откуда-то издали, торжественным взглядом:
— Потрясены? Началось. Вспомните Пушкина. «Хмельна для них славянов кровь, но тяжко будет им похмелье».
Глава 6
Огонек коптилки жалко мигал, черная струйка дыма тянулась вверх. Огонек качался. По углам качались темные тени.
Ирина Федотовна сидела у коптилки, закутавшись в платок. Она не читала, не шила, а просто наблюдала, как тянется вверх тоненькая струйка копоти.
Утром Маша наспех приносила матери ведро воды и убегала в институт. Уходил Кирилл Петрович. Ирина Федотовна оставалась одна.
«Что сегодня может случиться? Ничего. Может быть, принесут письмо».
Иногда действительно приносили письма. Сестра Поля писала из Владимировки, что в деревне много приезжих ребят, эвакуированных из разных городов, в школе прибавилось работы, а по колхозу и вовсе.
Председателем выбрали Дуню Бочарову.
«Давно ли Дуня сидела у меня за партой, русоволосая девочка, бойчее всех решала задачки! — писала Поля. Теперь мы с ней вместе потруднее задачки решаем. Весна далеко, а придет… Мужиков в деревне почти не осталось, вот мы с ней и раскидываем, две бабы, умом. Бывало в моей жизни немало экзаменов, но такого еще не случалось».
«Поля, Поля! — с горькой улыбкой думала Ирина Федотовна. — Ты-то выдержишь и этот экзамен, а уж если кто баба, так, видно, я».
Писал Иван Никодимович с фронта.
Все друзья жили суровой, деловой жизнью.
Кирилл Петрович хмурился, видя пожелтевшее лицо Ирины Федотовны.
— Сходи к врачу. Тебе необходимо полечиться.
Ни он, ни Маша не догадывались, что