Юрий Звенигородский стр. 113
слушал, изредка кивал, потом пообещал: «Подумаю». Проводив гостя, сказал брату: «Ой, Гюрьга, неприятен мне этот человек! Сколь хороша у него дочь, и сколь у него с ней… ну-у-у… ничего общего!» Про себя Юрий согласился с братом, вслух же о Смоленске рассудил: «Город искони русский, да сейчас против могучего Витовта нам за него не устоять стеной». Василий изумленно поднял бровь: «Иногда, Гюргий, в самых трудных рассуждениях ты прав!»
С той внезапной встречи одноименцы, тесть и зять, почти не виделись. Святославич приезжал проведать дочь. Юрий Анастасии ничего не сообщил о казнях после взятия Смоленска, родитель это понял и тоже довольно молчал. Как было княгине догадаться о неприязни между мужем и отцом? Оба словно согласились благоразумно держать ее в неведении…
Она раскрыла очи вслед за проснувшимся супругом.
— Заспались? Как поздно! А мне всю ночь виделись молнии, слышался гром. Как страшно!
Князь бережно обнял носительницу новой жизни, драгоценную свою княгиню, чуть прикоснулся соскучившимися устами к ее плечу и осторожно встал с ложа.
Пришла служанка Васса обиходить госпожу. Анастасия, провожая взглядом мужа, попросила:
— Навещай почаще. Чую, время мое близится.
Приоткрыв дверь, задержался, оглянулся. Лик Настасьюшкин не вызвал ни малейших опасений за нее.
На своей половине сходил в мыленку. Там встретился с Ивашкою Светёнышем, коего выпросил у Галицкого и сделал своим служкой. Всегда неразговорчивый, как неодушевленный, Светёныш на сей раз изрек:
— Борис Васильич молится в Крестовой. Заждался твою милость.
Бывшего дядьку князь встретил у двери в Крестовую.
— Здоров ли, друг мой? О чем Бога просишь?
Галицкий имел печальный вид.
— О матушке твоей молюсь, нашей княгинюшке, Овдотье Дмитриевне.
— Что? — дрогнул Юрий.
Боярин, испугавшись его страха, успокоил:
— Милостивица наша здравствует. Только, слышно, уходит нынче в свой Вознесенский монастырь. Хочет принять ангельский образ.
Сын знал желание матери, однако полагал: его осуществленье где-то далеко. И вдруг сегодня…
Галицкий, видя его смущение, назвал причину:
— Брат ее, твой дядя, Василий Суздальский, скончал жизнь в Городце. Заполночь пришло известие. На похороны государь ехать не хочет. Овдотья Дмитриевна не может. Одним словом…
Что одним словом? Не договорил. Поутренничали вдвоем молча. Юрий размышлял о враждовавшем дяде, гневливом брате, смущенной матуньке. Долго Семен с Василием промыкались в Орде, искали силы, чтоб возвратить Суздаль, Нижний Новгород. Все тщетно. Семен смирился пред великим князем, вызволил из тесноты жену с детьми, уехал в Вятку, там вскоре и умер. Теперь умер Василий прозвищем Кирдяпа, тоже смирившийся, скучавший в Городце. Как рвалось сердце матуньки меж братьями и старшим сыном!
— Отправлюсь к государю в златоверхий терем, — решил Юрий. И попросил бывшего дядьку: — Сопроводи меня.
Лето было в разгаре. Тополиный пух плутал в пространстве, попадая в очи, ноздри… Солнечный день слепил. По узким людным улицам кони медленно тащили колесницы, как улитки свои домики, а в домиках-то луноликие подруги кремлевской знати. В опущенном окне кареты конный Юрий встретил постаревшую Елену Ольгердовну. Поздравствовался.
— Как дядюшка?
— Плох Владимир Андреевич. Ох, плох! Увожу в Серпухов. Тут иноземные лекари залечат.
В Набережных сенях столкнулся с Софьей Витовтовной. Великая княгиня выглядела довольной. Может быть тем, что затмевавшая ее свекровь уходит в монастырь? Пухлые щеки ее более набухли, тонкие уста змеились. Принимая поклон деверя, спросила:
— Твоя Настаска-то скоро опростается?