Юта стр. 74
двигались по заснеженному торосистому льду Чудского озера. Люди не спали вторую ночь.
Позавчера отряд наткнулся на крупную немецкую часть и после часового боя, потеряв обоз, прорвался к озеру. Уходя от преследования, отряд растерял последние остатки продовольствия. И вот теперь измученные голодом, холодом и бессонницей люди еле волочили ноги.
Шагая бок о бок с Михайловым, Николай Николаевич беспокойно оглядывался назад: партизаны брели молча, лица их были суровы; казалось, у каждого сейчас только два желания: есть и спать. Он боялся увидеть в их глазах укор, словно был виновником всех бед, свалившихся на отряд.
Его не покидало неприятное воспоминание о случае, который произошёл вчера вечером. Молодой здоровяк-партизан вдруг опустился на лёд и, обхватив голову руками, затрясся в судорожном рыдании:
- Не могу больше! Не могу!
Николай Николаевич, шагнув было к парню, в сердцах решил накричать на него, но в последний момент сдержал себя, подумав: лучше, если это сделают его же товарищи.
Но партизаны не стали ни кричать на парня, ни уговаривать его. Они остановились в нескольких шагах от него, молча вздыхали, не то укоризненно, не то сожалеюще, и, как показалось Николаю Николаевичу, с болью смотрели на вздрагивающие плечи парня. Николай Николаевич растерялся. Он понимал, что ему, командиру, сейчас нужно что-то делать, как-то действовать, - нельзя допустить, чтобы люди поддались губительному чувству безволия. Ещё несколько минут назад казалось: стоит пристыдить парня, и всё образуется. Теперь он усомнился в этом и стал лихорадочно искать другой выход из создавшегося положения.
И вдруг негромкий девичий голос прервал его мысли:
Ну, споёмте-ка, ребята- бята-бята-бята,
Жили в лагере мы как-как-как
И на солнце, как котята-тята-тята-тята,
Грелись этак, грелись так-так-так.
Напевала Юта.
Делала она это как бы для себя - напевала и смотрела куда-то в сторону.
Наши бедные желудки-лудки-лудки-лудки
Были вечно голодны-дны-дны,
И считали мы минутки-нутки-нутки-нутки
До обеденной поры-ры-ры.
Вначале эта шуточная пионерская песенка показалась Николаю Николаевичу какой-то странной нелепостью. Не сама песенка, а то, что она зазвучала в такой совсем неподходящий момент. Вскоре, однако, сам того не замечая, Николай Николаевич стал внимательно прислушиваться к каждому её слову, и слова эти заставили его невольно улыбнуться.
Дым костра, углей сиянье-янье-янье-янье.
Серый пепел и зола-ла-ла.
Дразнит наше обонянье-нянье-нянье-нянье
Дух картошки у коетра-ра-ра.
Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,
Низко бьём тебе челом-лом-лом!
Даже дальняя дорожка-рожка-рожка-рожка
Нам с тобою нипочём-чем-чем!
Всхлипывания парня раздавались всё реже и реже. Голос Юты становился сильней, бодрей, озорней:
Чем картошечка в мундире-дире-дире-дире.
Лучше блюда не найдёшь-дёшь-дёшь.
Ни в Крыму, ни на Памире-мире-мире-мире,
Целый свет хоть обойдёшь-дёшь-дёшь.
Ах, картошка, объеденье-денье-денье-денье,
Пионеров идеал-ал-ал!
Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья,
Кто картошки не едал-дал-дал!
Песенка кончилась, и тогда до сознания Николая Николаевича дошло, что сам он про себя подпевал Юте. Да и про себя ли? Не слишком ли громко? Он мельком взглянул в лица партизан - кажется, лица немного подобрели, стали помягче, поприветливее.
Парень перестал всхлипывать. Вытерев глаза рукавом полушубка, он поднялся, стряхнул с ватных штанов снег и, не говоря ни слова, зашагал вперёд.
Отряд молча двинулся дальше…
К утру подморозило. Над горизонтом, в туманной дали, появилось мутное солнце.
А скоро впереди показалась тусклая полоска берега.
- Товарищ командир, смотрите, земля! - радостно воскликнула Юта, первой заметив берег.