Из ада с любовью стр. 436
окошко в глубокой нише не давало света, но, в отличие от окон Уандсворта, туда можно было заглянуть. Через него не смог бы пролезть и ребенок, и решетку изображал единственный металлический штырь. Меблировка отличалась от камер Уандсворта в основном прочностью: кондовый стол в полтора квадратных фута, массивная табуретка, тяжелая угловая полка и койка, устроенная по принципу банного полка, – днем ее положено было откидывать на стену. Две газовые лампы – под потолком и над столом. Вполне цивилизованное отхожее место – дырка в полу, плотно прикрытая кондовой же деревянной крышкой. Старинная печь с замурованной топкой, холодная, как вода в Темзе. Несмотря на отсутствие труб парового отопления, в камере не было холодно, – впрочем, у Тони были свои представления о холоде, разительно отличавшиеся от английских. Трубы, должно быть, проходили внутри стены, и это повеселило: здесь, видимо, опасались, что смертник, чего доброго, повесится, не дожидаясь приведения приговора в исполнение.
Неуютной камеру делали грубо (и очень давно) оштукатуренные стены цвета гороховой похлебки, такого же цвета пол и потолок.
Собственно, Тауэр давно не был тюрьмой – более музеем, символом, монетным двором, местом помпезных церемоний. Ряженые бифитеры только изображали из себя дворцовых стражей, а небольшой тюремный блок, гордо именуемый казематами, охраняли обычные тюремщики, разве что развращенные бездельем и немногочисленностью арестантов – не более десятка человек. Почему они содержались именно в Тауэре, осталось для Тони загадкой.
Здесь можно было пользоваться библиотекой. На один час в день выводили на прогулку, но заговаривать с другими заключенными запрещалось, что делало ее такой же унылой, как и тюремный двор. Свет выключали ровно в десять вечера и зажигали в шесть утра. Кормили лучше, чем в Уандсворте, – по крайней мере, не подавали тухлятины. Раскормленные во́роны Тауэра, столь знаменитые на весь мир, оказались похожими на кур – подрезанные крылья свели их существование к прозе унылого Вороньего домика. Жалко их было, они ничем не заслужили пожизненное заключение.
В общем, место было не страшное, а скучное, и только возможность читать немного эту скуку разгоняла. Тони выбирал книги с осторожностью – чтобы не выдать никому надежду на жизнь – и читал в основном беллетристику с нарочито легким содержанием. Старался представить, какие книги выбрал бы, не будь у него этой надежды.
Каждая прочитанная строчка оборачивалась мечтами о будущем. Как нарочно. Он выдумывал, выдумывал, выдумывал свою будущую жизнь, каждый раз разную, но обязательно счастливую и интересную, понимая, что это невозможно и несбыточно, что нужно быть готовым ко всему, предполагать самое худшее. Выдумки эйфорически кружили ему голову, а скепсис бросал в черную яму страха и жалости к себе – в этой черной яме не было места совести, а только лишь одному животному желанию выжить, и выжить любой ценой.
Иногда борьба с собой и со своими мечтами доводила его до исступления, и Тони начал понимать, почему люди сходят с ума на необитаемых островах и в одиночных камерах.
***Полковник проверил все: ни одно из прошений о помиловании Аллена не было удовлетворено, никто, кроме МИ5, не интересовался его личностью и не пытался перехватить инициативу у Секьюрити Сервис. Можно было предположить возможность побега по пути в Тауэр (и полковник перестраховался, в последнюю минуту вызвав полицейскую авиетку),