Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 133
время долгих переходов они были привязаны к орудиям, и, когда не могли больше тащить, тогда их тащило. Солдаты из-за боязни песчаных пустынь, разделяющих две империи, прикидывались больными, чтобы избежать дальнего похода. Мюних объявлял приказ дня, в соответствие с которым запрещалось болеть под страхом быть погребенным заживо. Три солдата, соблазненные и побежденные преступлением ― своевольной болезнью, были живьем зарыты в землю перед строем всей армии, которая прошла по ним, уминая ногами могилу, где, может быть, они еще дышали. С этого момента все были здоровы.
При осаде Очакова бомба вызвала в городе пожар, который жители не могли обуздать. Мюних это использовал, чтобы отдать приказ о штурме города. Пожар достиг земляного вала, что готовились взять с бою; войска вынуждены были сражаться не только с противником, но и с огнем. Русские отошли. Но Мюних велел установить позади и навести на них пушечную батарею, укрыться от которой они могли только за земляным валом. Взлетели на воздух три пороховых склада, осыпав обломками осажденных и осаждающих; но, оказавшись между двумя смертями, русские выбрали наименее верную. Город был взят. Кто-то другой, а не Мюних, сел бы там на мель. Благодаря победам он стал премьер-министром.
Однажды, когда он принес матери маленького императора одно из тех неприятных посланий, от которых ее не избавлял Бирон, герцогиня сказала:
― Месье Мюних, добейтесь у его высочества для меня одной вещи: пусть он позволит мне вместе с мужем и сыном вернуться в Германию.
― Зачем это? ― спросил Мюних.
― Затем, ― сказала она, ― что это, полагаю, единственный способ избежать судьбы, какая нас ожидает.
― И в этом вся ваша надежда? ― спросил Мюних, пристально глядя на нее.
― Нет. Я всегда надеялась, что некто, мужественный человек, с пониманием отнесся бы к моему положению и предложил бы мне свею службу.
― И вы подобрали такого храбреца?
― Я ждала, что он представится сам.
― Вы никому не говорили того, что говорите мне?
― Ни единой живой душе.
― Это хорошо, ― сказал Мюних, ― мужественный человек найден. Все беру на себя при условии, что слажу дело один, и так, как я его понимаю.
― Доверяюсь вашему везению, генерал.
― Положитесь на меня.
― И когда вы приступаете к делу?
― Этой ночью.
Анна Мекленбургская перепугалась и настроилась на возражения и отговоры.
― Будет так, мадам, ― сказал Мюних, ― или не будет никак.
Анна размышляла с минуту; потом решительно:
― Действуйте, ― сказала она.
Мюних вышел. Это было 28 октября 1740 года.
Мюних обедал и ужинал с регентом. За обедом Бирон был мрачен и задумчив; Мюних спросил, чем он так взволнован.
― Странно! ― отозвался тот. ― Я выходил сегодня, видел очень мало народу на улицах, но и эта малость показалась мне грустной, подавленной, мятущейся.
― Это оттого, ― заметил Мюних, ― что все осуждают поведение герцога де Брунсвика, не получающего должного признания у вашего высочества.
― Кстати, это возможно, ― подхватил Бирон, всегда готовый впадать в заблуждение.
Но и после этого, в течение всего обеда он оставался задумчив и молчалив. Покончив с обедом, Мюних направился к герцогине Анне.
― Не будет ли у вашего высочества каких-нибудь новых распоряжений для меня? ― спросил он.
― Скажите, хотя бы, с какого конца вы намерены взяться за их исполнение?
― Не спрашивайте меня об этом; вы станете моей соучастницей, если я скажу вам об этом. Только не пугайтесь, если я разбужу и подниму с постели ваше высочество около трех часов утра.
Герцогиня кивнула в знак согласия:
― Хорошо, ― сказала она, ― я отдаю в ваши руки сына, мужа и саму себя.
Выходя от герцогини, Мюних встретил графа Левенуолда [Levenwold], идущего к герцогу Курляндскому, к которому, как и Мюних, он был приглашен на ужин. Они нашли герцога, охваченным все тем же беспокойством, жалующимся на подавленное состояние духа и на то, что тяготится собственно жизнью. Одетый, он лежал на своей постели.
Оба приглашенных сказали ему, что все пройдет, стоит только хорошо выспаться ночью. Мюних, чтобы поддержать разговор, что чахнул, заговорил о своих кампаниях и разных военных операциях, в которых он принял участие за 40 лет службы.
Вдруг Левенуолд спросил его:
― Месье маршал, провели вы хоть одну ответственную ночную операцию за время ваших боевых походов?
Вопрос попал в точку, и от этого Мюних вздрогнул, но, взяв себя в руки, спокойно ответил:
― Не вспоминаю ночного необычного