ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ОДНОМ ТОМЕ стр. 6932
плетне — как на престоле!
С чем, дружок, пожаловать изволил
в наши огородные пенаты?
Грудь в кольчужке. Сверху — плащик тёмный.
Жёлтый глаз безумием окрашен.
Что же ты от гор и мимо башен —
прямо на плетень недоплетённый?
Здесь ни кур, ни кроликов ушастых.
Что ж ты смотришь, птица, в самом деле,
будто бы не я на той неделе —
ты приватизировал участок?
По́том по́лил, выровнял — и нате ж:
созерцают оком ястребиным!
Вот пойду схожу сейчас за дрыном —
моментально выправку утратишь!..
Не найдя ни уток, ни индеек,
на меня поглядывает ястреб,
мысленно скорбя: «В гражданской распре
этот завтрак сильно похудеет…»
На излёте века
взял и ниспроверг
злого человека
добрый человек.
Из гранатомёта
шлёп его, козла!
Стало быть, добро-то
посильнее зла.
Это март или не март?
Вымерзаю — и жестоко.
Свесил ледяной кальмар
щупальцы из водостока.
Стекленеющий мосток.
Обмороженные веси.
Заползти бы в водосток —
и обмякнуть, ножки свеся.
Когда блистательная Волга,
надменно мышцами играя,
как древнегреческий атлет,
войдёт в овраги и надолго
отрежет дачу от сарая
и от калитки туалет —
то
что тогда?..
Ползёт по отмели рачок
в Карибском море.
Memento mori, дурачок,
memento mori!
Ты волосок нашёл в борще.
Какое горе!
Не тронь жену, и вообще
memento mori!
Кругом на улицах менты
и монументы.
Жестоки рты. Безумен ты.
Окстись! Memento!
Кругом долги и жизни нет —
одни моменты.
Забудь про жизнь. Лови момент.
Шепни: «Memento!»
Где-то храмы ветхие,
Мехико, Калькутта…
«Всё. Слезай-приехали», —
говорит кондуктор.
Рельсы в сизом инее.
Серенькая проза.
Остановка имени
Миши Берлиоза.
А было прекрасное утро —
лучистое, в полнебосклона.
И город был зеленью убран,
и розовы были колонны.
Смеялся торговец, везущий
на рынок заморскую утварь.
И тихо курился Везувий
в то давнее-давнее утро.
Раздражённый и злой домосед,
изучаю прорехи кармана.
Мир, искрошенный в строки газет,
чёрно-бел, как в зрачке наркомана.
Вот и в баре закрыли кредит.
Да ещё эта кошка-поганка
заиграла носок — и глядит,
чёрно-белая, как пропаганда…
Цитировал кто-то кого-то,
слегка искажая строфу.
В цезурах и паузах булькала водка —
а мы целовались в шкафу.
Подглядывал кто-то за кем-то,
слегка накреняя софу.
Какого-то кто-то ругал Президента —
а мы целовались в шкафу.
Показывал кто-то кому-то
приём боевого кун-фу.
Потом тишиною звенела минута —
а мы целовались в шкафу.
Гуляйте, столы накреняя!
Кричите, что лидер неправ!
Я лишь об одном, господа, заклинаю:
не суйтесь, пожалуйста, в шкаф!
Скаламбурил. Хоть бы хны!
Заманив на чашку чая,
обсуждают свойства хны,
мужика не замечая,
три улыбчивых шахны.
И одной мечтою движим —
кончить этот беспредел,
по причёсочкам по рыжим
тихий ангел пролетел —
как фанера над Парижем.
Бьёт меня жизнь, что оглобля,
или пластает, что сабля, —
ежели мне тяжело, бля,
я убегаю в леса, бля.
Не для киношного дубля
с поезда слез — и бреду, бля.
И вместо плача да вопля
тихо шепчу: «Ничего, бля…»
Взмоет из зарослей цапля —
хоть