ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ОДНОМ ТОМЕ стр. 6930
Мы в преддверии драки сцепим старые траки,
в бензобаки соляру плеснём.
Грохотать нашим танкам по коммерческим банкам
и по биржам греметь сырьевым,
где сидят, по идее, иудеи-злодеи:
Киллер, Дилер и местный Рувим.
Поползут через пашни орудийные башни
на столицу в тумане слепом.
Трабабахнем, шарахнем, сверху молотом жахнем
и дорежем колхозным серпом!
Жил сказочник с печальным абрисом,
истории плести мастак.
Ах, Андерсен, мой милый Андерсен,
прости противного, но всё не так.
У сказочки не та концовочка:
мерещится, чуть задремлю,
что девочка Шестидюймовочка
уже шарахнула — да по Кремлю!
Ах, Андерсен, мой милый Андерсен,
что пёрышком скрипел стальным!
Ты, видимо, ошибся адресом,
калибром, имечком и остальным.
У сказочки не та концовочка:
мерещится, чуть задремлю,
что девочка Шестидюймовочка
уже шарахнула — да по Кремлю!
Печален ты, хотя и радостен,
утеха ты моей души,
но, Андерсен, мой милый Андерсен,
прошу по-доброму, перепиши!
У сказочки не та концовочка:
мерещится, чуть задремлю,
что девочка Шестидюймовочка
уже шарахнула — да по Кремлю!
Ползёт по отмели рачок
в Карибском море.
Memento mori, дурачок,
memento mori!
Ты волосок нашёл в борще.
Какое горе!
Не тронь жену, и вообще
memento mori!
Кругом на улицах менты
и монументы.
Жестоки рты. Безумен ты.
Окстись! Memento!
Кругом долги и жизни нет —
одни моменты.
Забудь про жизнь. Лови момент.
Шепни: «Memento!»
Где-то храмы ветхие,
Мехико, Калькутта…
«Всё. Слезай-приехали», —
говорит кондуктор.
Рельсы в сизом инее.
Серенькая проза.
Остановка имени
Миши Берлиоза.
А было прекрасное утро —
лучистое, в полнебосклона.
И город был зеленью убран,
и розовы были колонны.
Смеялся торговец, везущий
на рынок заморскую утварь.
И тихо курился Везувий
в то давнее-давнее утро.
Раздражённый и злой домосед,
изучаю прорехи кармана.
Мир, искрошенный в строки газет,
чёрно-бел, как в зрачке наркомана.
Вот и в баре закрыли кредит.
Да ещё эта кошка-поганка
заиграла носок — и глядит,
чёрно-белая, как пропаганда…
Цитировал кто-то кого-то,
слегка искажая строфу.
В цезурах и паузах булькала водка —
а мы целовались в шкафу.
Подглядывал кто-то за кем-то,
слегка накреняя софу.
Какого-то кто-то ругал Президента —
а мы целовались в шкафу.
Показывал кто-то кому-то
приём боевого кун-фу.
Потом тишиною звенела минута —
а мы целовались в шкафу.
Гуляйте, столы накреняя!
Кричите, что лидер неправ!
Я лишь об одном, господа, заклинаю:
не суйтесь, пожалуйста, в шкаф!
Скаламбурил. Хоть бы хны!
Заманив на чашку чая,
обсуждают свойства хны,
мужика не замечая,
три улыбчивых шахны.
И одной мечтою движим —
кончить этот беспредел,
по причёсочкам по рыжим
тихий ангел пролетел —
как фанера над Парижем.
Бьёт меня жизнь, что оглобля,
или пластает, что сабля, —
ежели мне тяжело, бля,
я убегаю в леса, бля.
Не для киношного дубля
с поезда слез — и бреду, бля.
И вместо плача да вопля
тихо шепчу: «Ничего, бля…»
Взмоет из зарослей цапля —
хоть на полотна Констебля.
Я побледнею с лица, бля,
и
поражусь красоте, бля.
Не для киношного дубля
мимо болотца бреду, бля.
И вместо плача да вопля
попросту думаю: