Библиотека

Кайнокъ стр. 10

Размер шрифта
-
+
Тема

разрешения уйти или какого-нибудь распоряжения.

— Кто это все?.. Постарался…

— Старший лейтенант приказал, — отозвалась она охотно и тем тоном, каким любят прихвастнуть подростки.

— Ударцев? — переспросил он.

— Да-а…

Он еще раз двинулся в обход неожиданных владений теперь уже, чтоб скрыть от девушки смущение, растерянность. «Вот и возьми его за рупь-двадцать, — думал он, делая вид, что внимательно осматривает столик ручной работы, металлическую кровать с гнутыми крашеными спинками. — Как же это в нем живет?.. Холодность и внимание, черствость и забота… Как горячий лед или… Что же между ними — черствостью и заботливостью?.. Или он иначе меня представлял? А увидел и разозлился. Сначала на себя… Бывает так, злится на себя, а ест ближнего… Но… Но ведь он еще до того, как увидел, был взведен. Даже не поднялся навстречу. Вел себя как… А может, он ожидал ко-го-то другого? И весь марафет не для меня. Для того, другого. Но в последний час ему сказали: едет безвестный зеленый Пирогов… Кто такой?»

Он вернулся в кухоньку, сказал девушке, что она свободна.

— А вещи-то, товарищ лейтенант! Ваши вещи.

Чемодан, узел с постелью и кое-каким еще холостяцким барахлом управленческий автозак сбросил в отделе милиции, а сам умчался дальше. Пирогов был всего лишь попутным пассажиром.

— Подождут. Постепенно переношу.

— Зачем на себе-то? У нас три лошади. И ходок. Мы — мигом, только скажите.

— Это тоже старший лейтенант подсказал?

Он так и не успел понять Ударцева, хотя очень хотел этого, загубил массу времени по вечерам, сопоставляя факты и наблюдения, пытался заглянуть в его насупленную душу. Но тем-то и был значителен Михаил, что обе крайности его натуры не зависели от настроения. Резкость и терпение, холодность и участие сосуществовали в нем естественно, притерто, как фугованные доски стола или шкафа, и невозможно было угадать, какая половина — холодная или теплая — перетянет какую.

На другой день по приезде, в назначенные восемь тридцать, Пирогов был в домике за райисполкомом. Вечером он продумал предстоящий разговор, полагая быть предельно чистосердечным: вот я весь, молодой, малоопытный, если не подхожу в пристяжные, скажите прямо мне и управлению; не скрою, поогорчаюсь день-другой, но переживу, а у полковника Рязанцева уменьшится оснований не пустить меня на фронт.

Ударцев рассматривал газеты. Сидя ответил на приветствие, заговорщически поманил пальцем, тем же пальцем ткнул в развернутый лист.

— Имеешь мнение, откуда на оккупированной территории полицаи взялись? Не немцы, а русские, украинцы, татары — черт бы их всех побрал. Свои подонки!

Если бы он учинил Пирогову экзамен по праву или криминалистике, это не было бы так неожиданно и, пожалуй, послужило бы началом к откровенному разговору.

Но Ударцев с первых слов поставил все с ног на голову.

— Печатаем в газетах списки орденоносцев, медалистов. Когда-нибудь по тем столбцам всякий любознательный школьник сможет сам посчитать, сколько у нас за войну героев было.

— Ударцев сделал паузу, понизил голос, как бы давая понять, что ему не совсем приятна, а скорее и совсем неприятна следующая мысль, но долг служебный, гражданский обязывает не замалчивать ее ради истины и дела. — А кто и когда посчитает — сколько у нас дезертиров было? Дезертиров, уклонистов и прочей мерзости! Считаю, что их списки тоже надо печатать. Один столбик — орденоносцы, герои! Другой — укрывшиеся от призыва в армию, сбежавшие

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.