Калужские берега стр. 163
его:
– Будет ли в этом году хороший урожай?
– Непременно, – отвечает огородное чучело.
– А пойдут ли дожди?
– Прольются.
– А грибы и ягоды уродятся в енто лето?
– Беспременно.
Приволокли сердобольные соседи для пугала кой-какой одёжи: старую фуражку без козырька да дырявую гимнастёрку. Переодели, вышел прямо гороховый герой, любо-дорого посмотреть. А вскоре под барабанную дробь, поднимая пыль, притопал отряд пионеров, повязали они страшиле красный галстук и гаркнули на весь огород:
– Будь готов!
– Всегда готов, на всё согласен! – отозвалось радостное пугало.
А пионеры юные давай речёвки читать:
– Раз-два, только вперёд!
Колхозное счастье деревню ждёт!
Спаяем землю, коров и курей,
А кулаков отправим в музей!
А страшила вторит им в лад:
– Скорей устройте тарарам!
Дадим навоза мужикам!
В следующей декаде сельсовет приобщился к деревенской забаве – выписал диковинному чучелу справку с синей печатью: мол, предъявитель сей бумажки является уроженцем энтой самой деревни по имени Пугало, по отчеству, значит, родителей, кто кол спилил и рожу нарисовал, – Иванмарьин, по фамилии Огородный, происходит из беднейшего крестьянства, так-то.
Вскоре, братцы, сообщают знающие люди, его и в коммунисты приняли, и даже выдали партбилет. Он его, сказывают, от дождей и ворон упрятал в старый горшок и закопал поблизости, правда, в навозе.
Вскорости докатились толки да пересуды о том диковинном страшиле до самой Москвы. Главные комиссары, знамо дело, посовещались – не зря всю ночь окна в Кремле светились дармовым электросветом – и порешили для скорого дознания послать в ту деревушку лучших красных профессоров и академиков.
Понаехали в деревню всякие учёные мужи и давай то пугало расспрашивать, линейкой мерить и на весах взвешивать. Дивятся академики: как можно думать, то бишь извлекать мысль из сырых опилок, ну ладно, знамо дело – спирт из них получается, но разум откуда? А ещё как он говорит, коли рот намалевали угольком из печки? Даже Ванькин навоз два дня нюхали, кругами ходили, всё гадали: может, в нём причина одарённости, а один шибко любопытный доцент даже на вкус его попробовал. Тот, который шибко любознательный, даже теорию выдвинул, что, мол, будущее за такими «новыми людьми», а что? Ведь одна выгода: не едят, не дерутся, говорят то, что надо. Только вот беда: ничего делать не могут, кроме как попусту трепаться, когда не просят. В конце концов назвали страшилу по-научному: «формидо сапиенс», но-нашему будет «пугало разумное» – и ни с чем убрались восвояси, по своим институтам, дальше квакушек резать.
А тут, как назло, в то местечко понаехало из города много начальства – колхоз устраивать. Согнали народ в контору и никого не выпускают, покудова добровольно не вступят в него со всей землёй и, естественно, со всем нажитым добром. Но тут одна загвоздка вышла: никто не идёт в председатели колхоза, будто сговорились мужики, талдычат: мол, мы не против общего дела, но командовать не желаем. Кто-то потехи ради крикнул заезжим проходимцам: да вон назначьте Пугало Иванмарьича! Он к тому же не ест и не пьёт, и справка с печатью у него имеется, а потом он, как ни крути, из бедняков – у него своего ни кола ни двора, даже навоз и тот чужой.
Посовещались уполномоченные из района и как один проголосовали, что дозволить гражданину Огородному принять участие