Каменные скрижали стр. 364
допекло.
— Меня? — скривился Ференц. — Я предвижу сведение счетов, а как это выглядит, можешь полюбоваться в любой американской газетенке с репортажами из Будапешта. Достаточно кого-нибудь повесить на пару минут, — потом долго можно сокрушаться насчет того, что мы ошиблись, — он провел пальцем под воротником, словно тот, накрахмаленный, был ему тесен.
— Не волнуйся, мы в Индии. Дома постепенно все уладится. Лишь бы чужие руки воду не мутили, — урезонивала Юдит.
— „Свободная Европа“ кинула клич: „Уничтожай заводы, ломай станки, чтобы Россия ничем не попользовалась от твоего рабочего места“. Мило, не правда ли? Сам слышал, — по мнению Ференца, это был решающий довод.
— Ну, и кто поверит? Ведь это означает вредить самим себе, — пожал плечами Иштван.
— Уж тот, кто однажды выстрелил, — нахмурилась Юдит, — и имел на то причины. Самое трагичное — благие порывы, которыми пользуется враг, чтобы нас погубить. От толпы не требуй рассудка, это стихия. В два счета вознесет, в два счета уничтожит.
— Дайте прочесть эту декларацию, — попросил Иштван. — Препираюсь тут с вами, а черным по белому не читал.
— Старик ее наизусть зубрит, а ты сходи к шифровальщику, он тебе копию даст, — сказал Ференц. — Там четко сказано, что мы были на краю пропасти. Запад рассчитывал натравить нас на русских, подстрекал, обещал помочь, а тем временем готовил захват Суэца. Отсюда ясен смысл событий. Начинаю понимать, почему Хрущев так поторопился, ему нужен был мир в Будапеште, он выбил козыри из рук противника, которые пытались навязать план игры. Не уступил Венгрию и не допустил, чтобы у Насера отобрали Суэц.
Они сидели в коридоре на втором этаже, на пышные волосы и тревожное лицо Юдит падал яркий свет. За окном в зное индийской осени плыли нити паутины, садовник убирал скукожившиеся листья. Над красным шалфеем порхали желтые бабочки.
— Что ты имеешь в виду под словами „не уступил Венгрию“? — нахохлился Тереи. — Венгрия не ложка, за голенище не заткнешь. Не уступил, потому что мы не поддались на происки с Запада, потому что люди не хотят ни фабрикантов в литейках Чепеля, ни помещиков на денационализированной земле. Социализм, какой он ни есть, — это наше собственное дело, не отделимое от независимости.
Ференц склонил голову на плечо и с усмешкой глянул на Иштвана.
— А ты игрок, — выпятил он губу. — Ставишь, значит, на новую конъюнктуру…
— Игрок? Весьма сочувствую, если в том, что у нас творится, вы способны видеть всего лишь игру, а в политиках пешки на доске. Или, черт побери, вы не венгры?
— Может, еще расскажешь, сколько книг у нас выходило до войны и сколько сейчас, самодеятельность помянешь и музеи, открытые для народа? Если так, то я тебе скажу: пиши блокнот агитатора, а не стихи. Пиши-пиши — сделаешься главным редактором „Сабад неп“, — разозлился Ференц.
— Слушай, Иштван, — попыталась Юдит сбить накал страстей, — мне звонил твой протеже художник, хотел удостовериться, есть ли шанс получить стипендию.
— Когда вся Венгрия ходуном ходит, — насмешливо сказал Ференц, — это не самое первоочередное дело…
— Для Рама Канвала — первоочередное. Письмо-то, поди-ка ушло? Главное, чтобы он не терял надежды, они обучены ждать.
Юдит почти с жалостью посмотрела на Иштвана, хотела было что-то сказать, но пожала плечами и вздохнула:
— Так и прождет до следующего воплощения. Добрый ты парень, Иштван, — это „добрый“ прозвучало как „наивный“, а может быть, даже „глупый“.
— Хочу тебе сказать, что зато второй твой протеже, — ехидно начал Ференц, — ну, помнишь, тот, что сбежал с Цейлона….
— Никогда и ни в чем я его не поддерживал.
— Однако он тут осаду устроил, ты его задаривал, деньги одалживал…
— Он напечатал для нас две статьи. И подсунул его мне ты сам, товарищ секретарь…
— Статейки он сдул с наших информационных брошюр. На это он еще способен. Я тебя, Иштван, не виню, однако лучше, чтобы ты знал, кого опекаешь. Он через несколько дней едет в Западную Германию, будет писать оттуда хвалебные репортажи.
— А ты говоришь, он писать не умеет, — отрезал Тереи.
— За него напишут, напишут — лишь бы его подпись была, — выкрутился Ференц. — Ты поэт, тебе подавай истинное искусство, а простую дудку ты презираешь, потому что это наемная дудка, именно так надо было его трактовать. Купили немцы Джай Мотала. Опередили нас.
— Немного они на этом выиграли.
— Это все, чем нам остается утешаться, — объявила Юдит и, желая прервать споры, переменила тему: — Кто-нибудь из вас уже был в кино?
Видя их изумление, она пояснила!
— Дело не в фильме, а в хронике, вчера в „Сплендид пэлис“ показывали баррикады на улицах Будапешта и убитых повстанцев. Уверяю вас,